Проснувшись, подошла к зеркалу и обнаружила, что левый глаз у меня мужской, в точности, как у отца. А правый - женский, принадлежащий только мне. На основе этого наблюдения, я поняла, что я не какая-то там симметричная статуя и в меня можно влюбиться.
Была у меня одна такая безымянная знакомая, с которой мы проживали долгие безумно весенние ночи в придуманной нами квартире. Эта любимая мною особа имела свой неповторимый взгляд на мир, укусанный змеёй пупок на белоснежной коже живота и шрам по линии левого нежно-розового соска. Испорожнялась она перемолотым в порошок кофе. (Я никогда не видела этому своему предположению особых причин, но догадывалась, перекидываясь с ней многозначительным молчанием, что так оно и есть на самом деле.) Дни мы проводили поодиночке, в отдельно вылепленных жизнях, даже если вокруг нас пчелиными роями кружили ненасытные и обжорливые до общения люди. Под вечер безымянная девушка приходила позже меня, всегда с огненным дыханием, и стонала так смертельно-сладко, что соседи нередко просили нас выключить её звук. Языком она тушила свечи. Пальцами рук сбрасывала одежду. Ногами била посуду и давила тараканов на кухне. Ей ничего не стоило, скажем, заставить меня выкинуть её либидо в окно, что она практиковала наредкость часто. Но пощёчинами её горевшие смертельной температурой щёки я покрывала куда мене охотно, чем поцелуями. Эффективность была на 99 процентов неоправдана, но всегда срабатывал тот самый, нужный 1 процент.
Где я оставляла многоточия, там она стирала грани стаканов ластиком и вписывала плюсы.
Где я вычитала, эта безымянная особа умножала на несколько миллионов, снова теребя локон соломы на моей голове и слушая бабочек в самом низу моего живота.
Мы распрощались, улыбаясь. Отправились на поиски нового, нервно допив последние капли успокоительного. Куда она пошла, я не знаю. Но твёрдо уверена, что она следит за мной своими полуприкрытыми глазами из-за каждого угла.
И ждёт того чуда, которого мы вместе так и не дождались.
Моя маленькая-маленькая ложь прячется на дне полного бензобака и ждёт финального броска спичкой-спикером. Я извожусь, ёрзая на насиженных местах и заново обучаясь говорить. Обветреные пальцы пускают в трещины кожи очень мокрый дождь, типичный для летне-зимнего периода моих асфальтовых историй. И что-то в мире теряется в моём начитанном и строго пропорциональным бестолковости сознании в те ничтожные доли секунды, за которые на гладкой коричневой коже спичечного коробка появляется ещё один шрам, концом которого становится так и оставшаяся неясной химическая реакция серной головы моей умной-умной спички.
Бум. Ха-ха-ха-ха-ха.
Хитренькая-хитренькая ложь впитала этот бум, поглотила там-тарары и не подавилась даже финальным чпоком.
[600x425]Я падаю и ем гутаперчевые ночи, приправленные инеем. Мне нужна только отметка. Всё. Пуговица на месте.
У пингвинов между глаз есть такой орган, который превращает солёную воду в съедобную. Или как-то так.
Мы с ним видимся крайне редко. Или достаточно редко. Достаточно, чтобы взаимно скучать и не звонить друг другу месяцами. И всё же мы видимся, пьём кофе в некурящих залах и обсуждаем вчерашние дни. Спасибо, мне это действительно важно.
Пап, я не под горшок.
Пап, я не порошок.
Чпок.Чмок.
У меня есть невидимая совесть, нейтрализующая химические реакции идиотизма, но осталось только пара капель на дне. Прибережём колбу до свадьбы или даже до старости, а сами не будем ложиться пораньше. Снова. Дай пять.
Может купить сиреневых-с?
[Ещё посмокингаем, Марьян.]
[525x700]А я буду счастлива. И больше не буду подражать тебе.
[Влааааасть!]
Всё как у взрослых.
А потом - плакать над десятками тысяч детско-юношеских фотографий, безжалостно изорванных на клочки уродства на данном этапе жизни.
Тускнеют некогда васильковые глаза убитого временем ребёнка.
И на нашей улице будет Праздник. Но не такой, как обычно. В Праздник мы сможем выйти со своей улицы.
40 дней. Последние сутки. Срок истекает.
Слов нет. Не верю.
Когда-нибудь в четвёртом ряду акульей челюсти, мы поймём. Разозли меня, и я перестану стараться. Останусь страдать, роняя фальшивые ругательства с седьмого этажа. Пойми, прими. И жди примерно полчаса. Привет. Нормально. Где-нибудь спустя пять инфарктов мы останемся тобой. Зачем выставлять меня за дверь? Зачем выставлять меня идиоткой? Бери, прижимайся, делай лучше. Притворись ядом и войди в меня. Умоляю, только не надо любви. Гад. Убей. Замри.
Да, вот так.
Будем лепить из того, что есть.
А как бы было красиво. Все тыквы превратились бы в принцесс, а паззлы собрались в картины Пикассо. Да. И Энди Уорхолла. Как пошло. У моих шоколадных зайцев откусаны уши, а из-за того, что я долго ищу продюсера в туалете, наполненном минимализмом чего-то слишком белого и пустого, меня забирают на «скорой». Какой смысл уходить, когда просто мелкая моторика слегка неспроста отламывает кости и рёбра на память? Ты милая. Ты сука. Ты тупишь. Да, я же богиня благородности. Всех послушных медвежат угощеньем наградят. Стоит только приобрести вторую пару белых сапог, как слякоть въедается в почти уже новогодние представления о технике безопасности.
Я так вас всех жду.
Но не смейте приходить.
Пока я на дне.
Пока я тону в кафельно-чугунной переплавке воды.
Угощайся.
Если тебе меня жалко, конечно.
Честно говоря, с вырванными и вывернутыми наизнанку кровяными ассоциациями, в потоке мыслей я хуею от того, как сильно всё изменилось. Больше нет такого, как могло быть, было. И нет такого, что есть.
И вообще, дайте мне успокоиться.
http://diary.ru/~Faska-Truizma
Вот и пустота картин жизнедеятельности, круговоротом возвращающая холод на прежнее место.
Я же обещала. Но не сразу.
Настало время стесняться прошлого и желать начать всё заново. Я снова уйду. Снова приду.
Слава ...у, все двери можно оставить открытыми.
Хвост трубой, насекомое. Целостность органических соединений не имеет значения после возвращения долгов. Я брала репортаж из-под земли, травила байки из склепа, но боялась пошевелиться, чтобы неожиданно не сорваться. Слабо? Слабости - проявление силы. Упразднено? Праздники - повод плохо себя чувствовать и осушать бокалы с водой для цветов. Это я изображала жертву в той постановке, это я играла с безмолвными рыбами, обдирая им чешую. Скажешь не так? Скажешь все мои мысли не бездомны, а слова не бездетны? Наврёшь. Солгу. Разрешаю только при условии отсутствия полного контакта и раздражения кожи. Моё страдание тире моё свидетельство о существовании. Но я счастлива. Масляные краски растекаются по трещинам картонных домов, а кто накакал кротику на голову уже давно известно. Гибнет тело - поролон. Все мы когда-то были дворовыми псами, только я ещё не разучилась лаять.
Целую. С любовью. Мушенька. Никто так и не попытался понять меня, мамочка.
[700x309]
[348x500]
Я заткнулась. Март разорил меня на слова и обильно выделил слякоть под ноги. Люди думали, что я счастлива и верили всему, что я говорила. Пока я молчала.
Убейте в себе желание. О, всё та же песня.
Не хочу ничего. Только гроб хрустальный и механические рога.
[моя проблема в том, что я привыкла нравиться и не знаю, чем именно]
Дожила, девоньки, доковыляла до вёснушки.
Я наконец-то снова ночую у себя в комнате.
Я опять просираю последние рубли на своём счету.
Я завра выхожу из дома в 7:15. Везде надо успевать.
В пакете завёрнут подарок для Евы. У моего мудака завтра день повышенной рождаемости.
[698x265]
Так. Подождите.
А что, Масленица уже была?