[300x427]

…Поссорилась с кофеваркой. Та в отместку заболела и сократила дозу утреннего потребления кофе с литра на ноль запятая пять. Если не помиримся, то придётся разводиться, чтобы она, такая больная, уехала жить к маме-технологии, или убить кулинарную подругу и изменять её привычным запчастям с аппаратами-рабынями, а то и с какой-нибудь соседской кофеваркой-проституткой. От таких мыслей быстро наполнилась молоком пол-литровая чашка с растворимым коричневым шоколадным порошком на дне. Я в задумчивости примеряла финансовое благосостояние на желание аппарато- и рабовладельчества. Глоток какао встал поперхнувшейся пехотной армией в горле, когда с трудом натянула узенький ремень отказов на жирное тело новых мечт. Выходило не фасону и не по протоколу. Тогда я выдумывала менее идеальные варианты, выходила из отражения в микроволновой печи и совершала ритуалы очистки зубов, принятия душа и прочей гигиены и профилактики. Болезнь моей старухи-кофеварки и наш раздор пагубно отразились на подвижности и ареале перемещения, в котором наибольший процент времени заняла кухня имени уединения аппарата и меня...
…Эта шипящая уродина готовила мне лучший кофе в радиусе площади поверхности земного шара. Почти десять лет. Какую-то ноль запятая одну века назад мне её отдали за просто так, а я ещё и не понимала, какого друга приютила сначала в конечных стенных остановках шкафов и тумбочек, а затем и на самом видном месте, прямо неподалёку от любимой периодически блевотной раковины. Не менялись пиалы и детали, умирали только пустые пачки и – изредка - люди. Иногда мы не виделись по паре дней, и я изменяла ей с кем сомнительным попало. Летом я уезжала то на шесть, то на девять недель, забывая о её существовании напрочь, но возвращалась, чтобы жадно испить её сколотые чашки и облизать изгибы дружественных ложек. Нет, я свою кофеварку не выброшу. Только если она сама не захочет уйти. Тогда уж что, скатертью дорога. Посмотрим, как её там будут эксплуатировать и чистить…
…Проснувшиеся на диване и на полу трезво мыслящие обитатели квартиры вышли на голос и застали меня в шесть ноль, одну, слюняво, но аргументировано разговаривающей с кухонной техникой. Я не извинялась ни перед кем. А её просила сломаться до конца, если так будет надо. Аппарат снова фыркнул и ничего толком не разъяснил. Так что крепкий кофе пока готовит, но день ото дня всё меньше...

[298x336]

В день космонавтики Гагарин возгорался, вжимая кнопку катапультирования в тринадцатое ноль четвёртое. Слизистые оболочки взорвались напалмами Вьетнама. Лопнули крохотные бутоны кровеносных цветов на белках глаз, отчего мне подумалось: «Весна». Неправильный ритм  крупными ложными кусками был задан с самого начала, неверный пульс перетёк с красных лепестков на восприятие окружающего мира. Апатия в каждом движении ног постучалась в подошвы уже через четыре часа. Стало невыносимо грубо отвечать ужимками на недвусмысленные предложения сыграть в ладушки без хлопков. Кончался запал, но не кончался абсолютно никчёмный сет очередного мастера нерукописного ритма. Лёгкие отчаянно просили кислорода, мы травились хлорированной водой из-под крана. Нашими ночными приключениями уносило пролитый на потолок пол.
Чей-то пот и позабытая на диване рвота подбирались капельно-неизбежным потоком к страдающим от жжения стенкам задранного носа. Муть. Круто. Атмосфера. Топтать. Не слышу – говори громче. Такие моменты регулярно и очень быстро выгуливают нас по адскому раю и дорожкам в гроб, свернув с которых мы проводим утро Алтуфьевского шоссе в ни одной каплей не бодрящем душе, а затем -  засыпая в произвольных местах и позах. Проснувшись, идём через два подъезда за бесплатной едой для нас, убогих, а потом, набираясь опыта умещения задниц на ночных флаерах и испачканной сумке, залипаем в картине дворов общеобразовательных школ и спортивных площадок. Спасибо. Спасибо за это тоже. Пока. Пока. До метро провожать не буду.

 

На расстоянии десятков тысяч нулей и единиц я почувствовала, что живот моей Сахары скрутили предрассветные колики, а голову ранила клювом жар-птица Боль. Караваны, нагруженные ускользающим из видимости шёлком, таяли миражами в дымке инерционных перекуров. В далёком от песчаных бурь городе кто-то убивал неверных нашим убеждениям бедуинов. Я тратила ночное электричество на красноглазое чтение, просмотр затухающих окон-спичек и мысленно пыталась представить в силуэтах географически неточных облаков очертания изящных бёдер Сахары, которая каталась по полу в квартире океанов и морей, туго перетянутая холстяной болью. К утру у нас было одно и то же солнце, смотрящее на неё прямо и с восхищением, а на меня – искоса, с укором и пренебрежением. Ей звезда дарила подарки, мне же сдавливала грудь пиджачной духотой. Я не умею молиться, но я так сильно верила, что моей Сахаре станет лучше, что устремляла сложенные руки к потолку и шептала все вежливые слова, которые умела, стараясь как можно точнее сформулировать просьбу о её здравии. Не знаю, поверил ли мне Бог или солнце сжалилось над прекрасной Сахарой, но на расстоянии десятков тысяч нулей и единиц я почувствовала, что она сначала в кисло-сладком изнеможении упала на колени Африке, а спустя пять минут безболезненно проснулась, перестав мучиться, распустила песочно-светлые волосы и посмотрела в своё солёное зеркало, чтобы убедиться в неувядающей красоте момента.

Когда мне становится плохо, Сахара не молится за меня.

На людей
смотрю
огромным глазом:
оттягиваю нижнее веко.
Ибо дёргается нерв.

Который день.


Так вот вы откуда берётесь.

В поваренные книги анархистов проникали рецепты расщепления атомов. Мир покрывался язвами очагов эпидемий взрывоопасности. Я похуистично купалась в тесной кабинке водопада струек из-под крана и сплёвывала глазами шампунь.
Мой рецепт остался прежним: быть убеждённым холостяком и вытирать пролитое на пол пиво носком. Я лучше всех в этом мире готовлю бутерброды и яичницу и фантазирую на тему свободных арт-проектов. Даже омлет я делать не научилась, да и не горю, так что если хотите чего посерьёзнее – милости прошу: заварите «Роллтон». Или выпейте чаю и отведайте на вкус мои истинно недевичьи мысли. Ведь я убеждённый холостяк. Так говорит моя мама, чужие мамы, чужие подруги, и тесты в мужских журналах тоже вгоняют меня в эти рамки, в которых и за мной, и за моим стаканом льда, и за айсбергом сомнительного коктейля «Кровавая-Мери-руки-не-оттуда-растут» гонится сомнительное счастье карьериста-лузера, отрицающего домохозяек в любых их проявлениях, не считая этаких богатеньких сучек с гладкой кожей и в сексуальном белье. Только вот программы про приготовление еды и про детей снимают не для них. К тому же, они, суки, трахают кого-то другого, а со мной даже не разговаривают. И всё по кругу. Ведь мы-то без оглядки вершим беспричинные войны и без причины, в экстазе насаживаемся на шпили небоскрёбовых гор, водружая на них флаги со своими логотипами. Кому тут интересны бигуди и пирожки с капустой, когда можно расщепить атом и дать рецепт очередному анархисту. Ради интереса – посмотреть что будет. Людям показать, себя насмешить. Потом на двусторонний скотч повесить на стену очередную женщину с красивыми ягодицами или фотографию Байконура 60х годов. Я убеждённый холостяк. Так говорит мне и расплывчатое отражение в зеркале ванной комнаты и отсутствие в квартире двуспальных кроватей, так думает обо мне исполняющий обязанности президента (а притворяется, что мысли заняты политикой), вещая с экрана программы "Время", так микроскопическими буквами пишут о моём синдроме в толстых красных книгах.

А я вам вот что скажу: я убедительный холостяк. А вы-то думали убежденный.

Если завтра на дримфлеше увидите меня и я буду одна, то знайте, что это я и я одна.

Привет. Мы дети общества потребления. У нас рекламные щиты вместо кроватей и одеяло из лоскутов телерекламы. Мы прячемся за затонированными стёклами, ускоряясь по рядам витрин проспекта Мира (о, как мы Воинственны на проспекте Мира!), и говорим о французах-копирайтерах, продуктах неклубной культуры Колумбии, книгах, музыке и перспективе. Я так люблю, я так жду таких моментов, в которых нахожу тот самый, циничный и саркастичный, оттенок разговора и крашу свои реплики им же. Из колонок орёт лохматый хеви-метал, помогая визжать на поворотах, а минералку в бардачке я боюсь трогать руками, потому что это доведёт её до полного опустошения. За окном уже мелькают парки окраин столицы, где я запрещаю себе гулять в периоды массового круглогодичного обострения. Тему переводим на гвоздики (неметаллические цветы) и грубых продавцов. Решаем всё наладить. Я просто обожаю такие моменты, в которых закипает и убегает из кастрюль взвешенного безумия тот самый, циничный и саркастичный, оттенок разговора и я заливаю им все свои монологи. О, как нам следует видеться чаще, чтобы давать друг другу обещания, книги, чтобы советовать фильмы и пить кофе//зелёный чай, а потом всё равно успевать соскучиться и погружаться в батискаф с затонированными стёклами для погружения в московские улицы... Я дитя общества потребления. Пока.

Ликёровые будни клацают челюстями раздробленных граней кредиток. Над кафелем лопаются пузыри густой крови из носа. Я держу тебя за щеколдой туалетов общепита, где мы из приличия кричим друг на друга перед поцелуями в глубокие щёки. Мои блокноты в клетку, мои тетради в звёзды и комки чернил. Читай меня. Порви меня и выбрось. Своей хилой мускулатурой стекай прямо в строки моей слабой макулатуры. Пиши мне. Я понимаю эти символы из моего же сладкого блеска на зеркалах, которые на дух не переношу. Я так ждала, что ты запахнешь другими женщинами, а ты пах кремом для бритья и разбитыми стёклами. Было так пыльно, когда проклятый дворник кидал нам вслед перхоть своей метлы, было так сухо, когда я сложила руки в замок и села, скрестив ноги. И вместо коричневого цвета я соко-морковная. Тебе же всё равно. Мы снова притворяемся незнакомыми и обнимаем урчащие, расстроенные животы, разрываясь от смеха над тем, что всё так кончается. Никто и не узнает, если не взглянет в мой список контактов, на зеркало и кафельный пол в красную крапинку. До свидания, мой любимый город  гордый.

Как надо? А вот так. Пешеходно-музыкальными интерпретациями волны накрывания и отпускания. Опустения. Ответвления. Полный ковбойской философии разговор на мостовой. А до мостовой - Красная площадь, а до Красной площади - ст. м. Боровицкая. Потом река впадает в автомобильную дорогу, а я исчезаю в районе Октябрьской, ногами-ножницами режу улицы до Смоленской, планшет подкладываю под пятнистые штаны на не успевший согреться, но быстро остывающий бесстыже спящий фонтан на Арбате, знакомлюсь с пьяно глазеющим сбродом охрипших владельцев гитар и бутылок. Дальше? Мечусь от одной мрачно-бардовской, старо-безработной и молодо-бесперспективной мелодии к другой. Всё там же, на Арбатской. И с пустынно болтающейся во рту отговоркой "денег - ноль", добираюсь до Боровицкой, где по-ковбойски сухо и, на последние 20 рублей (не считая ещё 3-х на дне сумки) банко-кокаколалайтно-отрыжно, прощаюсь с отрешением, решаю стать частью эскалатора и пробраться в свой бесконечный последний вагон.
А вечером оказывается, что от желания осязания псевдо-Японии со всем присущим возбуждением вкусовых рецепторов, мы научились заказывать еду на дом и одалживать деньги. И даже давать удивлённому курьеру целую десятку "на удачу, да, на удачу".


Мужчины из Австрии говорят со мной о Писе Груданке, а я поддакиваю.

И на Северо-Восток прикатился Юг. Все разделись, встали на колёса (тут уж шарики за ролики и шило на мыло) и покатили по кругу. А мы отдыхаем
                                   по-растительному,
                 и это
                                   простительно
                                                                нам. Одолжения. Давайте делать одолжения. Без возврата, безвозвратно, без задней мысли и не раздумывая. "Дарья - красивое имя. И Дарья красивая, только кольцо, как у быка, в носу." А мне сравнительно неплохо. Тогда можно подолгу залипать над чёртовым колесом (да, есть такое) и проклинать все чёртовы колёса на свете (и шарики за ролики, и шило на мыло). А после, разгорячившись от ритмов кричащей американской горки, приводя в движение тяжелеющие веки, возвращаться и медленно стекать по выключенным фонтанам к донному песку для волос. Но нет, не терять разум, а следя за тем, как много раз повторилась фраза, что "дом охуеееенный", крепко удерживать сумку ослабевающими пальцами, засохшим горлом глотать шарики окаменевшей от пустоты во рту жвачки, а непослушной ногой дотягиваться до следов на земляном полу Всероссийского Выставочного Центра. И, только накрасив губы, понимать, что зря, потому что так они пачкаются и оставляют липкие следы на пластике. Кстати, о пластике. "Как вы относитесь? К стеклу!"


"Радио г'а!"

Конфликтные карусели мелькают цветными сиденьями в миксере мусорных корзин, мы говорим с акцентом, без интеллекта, смотрим на хоровод их движения, терпим гибель омутов эйфории. Апатия. Снова она. Если не смотреть глубже, то интересуют марки туши для глаз и влажные салфетки для пятен на всё ещё зимнем пальто. Водоснабжение требуется только в полном и окончательном повороте красных ручек (тёплый цвет - кипяток на руки), а лампочки в древней ремонтной люстре перегорают с ускоренной скоростью перегорания лампочек. Цветы? Не знаю, в последний раз мне их дарил на женский праздник мусоропровод, но я отказалась. И мало кто знает, что это я автор картинки "все дефчонки клёвые, дарите им цветочки", а мне не стыдно в этом признаваться, хотя ничто моё не котируется как великое искусство. Штампы, марки, почерки. Хотела бы переписываться со всем населением мира и никогда не получать чёрные похоронки. И чтобы старик-почтальон (непременно старик, улыбающийся и хрипло-папиросный, с мягкой кожаной сумкой на слегка ссутуленной спине) желал мне доброго утра, дня и вечера, просовывал в узкое окошко почтового ящика надушенные письма с растёкшимися рисунками и помахав рукой, уезжал в Великий Устюг читать открытки от маленьких детей. Про такого старика рассказывала сегодня ребёнку во время вечерней прогулки. Речь шла о бездомной собаке, которая вызывала интерес своим докучающим взглядом а-ля "дайпокушатьмилыйслышь" и провоцировала наивнейшие вопросы чёткой направленности "пачимусабачкатакнанассморит". Пришлось сказать, что она подслеповата, ищет хозяина и пытается понять, не мы ли её владельцы. Потом зверь исчез. Потом "апачимуикудасабачкаушла?". А потому что нашла хозяина, он оказался таким-то, таким-то, накормил её супом и помыл в тёплой ванне. Ребёнок попросил ещё жвачки и полицейскую машину, а про дворнягу больше не говорили. Так и живём. Письмами, диалогами о животных. И каруселями.

Ну всё, сказала, да.
И хватит.
В конце-то концов, большую часть относительно сознательной жизни я тоже жую жевательный цинизм и надуваю из него огромные пузыри.
Тема закрыта, дорогие мои.
Наступила новая эра нового второго часа нового дня.