«У каждой расчёски есть своя история поломанных зубчиков и остатков декоративной косметики на рукоятке, как у каждого лотоса есть вода,- скажу я своему сыну на его двадцатилетие, - И если ты ищешь свою женщину в грешных астрах, ты должен быть доволен, но знать, что не прав. Горбатые от денег отцы, выдавая звёздных красавиц-дочерей замуж, приказывают причесать их жемчужным гребешком и накрасить им губы креветками из самых далёких вод. Не обеспечив любовь перламутром, ты обречён будешь каждый день носить в кармане пустые мешки и наблюдать, как она портит волосы огуречным шампунем из червивых чешуй и причёсывается рыбьим скелетом. Попробуй искать среди ромашек и опасайся крапивы. Чарующие девы спят в лепестках роз и поют так дивно, что ты не заметишь очевидности мелодии. Бойся того момента, когда они захотят иметь тебя в своей власти. Беги по подорожнику и проси совета у Ивана-да-Марьи. Эти двое давно вместе, будто нашли друг друга под куполом собственной кровати, а потом срослись у плётёного винограда и хмеля. В маке – муза, поцеловав которую в лоб - убьёшь на месте, а новая такая появится только когда на её цветок прольются слёзы коршуна и тень раненой ласточки. Не забывай и очаровательных малышек-незабудок, но лучше вспомни о них только на пятом десятке –  тогда они вернут тебе молодость. Посмотри и на напыщенных девушек-пионов, которые разденутся для тебя только если ты унесёшь их в свои картины и надушишь приторным французским ароматом. Такие годятся только для школьных учителей на первое сентября да для полуденного поедания зноя, а причёсываются только один раз в жизни, о котором ты никогда не узнаешь, даже если будешь подсматривать. А вообще, сын, - скажу я и, наверное, снова выплыву из материнских слёз с победным выдохом в ладонь, - Не повторяй моих ошибок: я всегда искала не на тех клумбах.»

Кто узнает, сколько рук у Бога, тот никогда не воскреснет в мире воскресных пробок на МКАДе и площади, которую она окружает. Верить в чудеса, учить молитвы, смаковать запах церковного ладана – всё это разучились делать в погоне за призрачными пасхальными кроликами. Небо потеряло цвет устриц, покрасило в крапинку яйца и головы, исполосовало чёрствыми куличами жаждущие покаяния нёба женщин в безгрешных платках. Боже, это ты наделил нас даром убивать? Мы подпоясались ресницами в тот день, когда не было утренних сеансов кино, и даже не мыли головы. Иисус, зачем ты на кресте вместо нас? Зачем твои ладони прибиты гвоздями со стен наших домов? Зачем мы, желая  выругаться от неожиданного удивления, от обстоятельственных расстановок точек дыхания, имеем три варианта:

а) «О, Боже мой»;

б) «Чёрт подери!»;

в) «Блядь!»

И они, в свою очередь, имеют одну и ту же интонацию.

Отчего так стыдно включать на Пасху порно и богохульствовать шёпотом? Когда ты сказала, что смотришь на Всевышнего, тут, на экране, был в самом разгаре притворно-натуральный половой акт и я всё ждала, что ты заберёшь меня звонком в царство понурых тряпок. А осколки ткани пугали обрывками стёкол, похожих на потерянные шарики, да? И раздражали, бесили, агрессивно и нетерпеливо выводили в те же двери.

Боже, видел ли ты, как я склеила пальцы «Моментом» и отдирала засохшую плёнку с прямоугольников розовых ногтей? Как я чуть не потеряла подошвы в погоне за эскалатором, там же потеряла момент и окончательно упустила подходящее имя, как носила на уставших плечах грязную голову и порванную сумку? Ах да, ты же знаешь обо всех моих грехах.

Извини, Иисус, я сегодня не ела кулич и ругалась матом.

Госпожа Зима,

спасибо, что Вы были со мной всё это время. Теперь, когда в нашем регионе отменили крепостное право, не считаются с авторскими правами и наша страна по праву считается правовой, я могу идти куда хочу. Владычица моя, Зима, как вы одиноки и мертвы в сегодняшнее утро. Как мне жить без Вашего тусклого драгоценного камня в перстне Солнца, как мне найти свой новый путь, когда меня избавили от Ваших меховых морозов и краснощёких холодов? Я привыкла служить Вам, искренне и самозабвенно. Я научилась выносить Ваши побои, терпеть глупые выходки и с легкостью исполнять нахальные идеи. Госпожа Зима, я ненавидела Вас круглосуточно, часто смела ослушиваться, не принося вам завтраки в постель, не одевая по утрам в сапоги и шапку. Я помню каждый Ваш мокрый воротник и заиндевевшие окна в состоянии электрического опьянения. Помню и боа из новогодней мишуры, и бесполезные батареи с кипятковым наполнителем. Владычица моя, Зима, что мне теперь делать, опустошив Ваши пророчества, куда идти по нескользящим дорогам, чьи молитвы читать цветам оживших вишнёвых кустов, на какие мучения обрекать себя забытыми учениями? Я Ваш раб, на рёбрах и позвонках спины моей не успела затянуться перепись ран и царапин от ледяных плетей, лицо так и горит последними пощечинами, кожа моя помнит терпкие укусы Ваших ногтей. И я свободна. Простите меня, если сможете. Простите ещё на год. А пока я наймусь наложницей Лета, снова забуду Вас страшным сном, обернувшись на Юг и сплюнув на всех чертей по три раза, и не буду засыпать, пока Вы не купите меня снова. В вашей власти решить, как убить или уложить меня в кому,

госпожа моя бывшая, Зима.

А под ногтевые пластины впились рёбра английских булавок, которые могли бы спасти нас от устричных нападений.

Каждый раз лезет в голову слово «марципан».

Все остальные слова только дополняют его.

Типа "хай" и всё такое.

 Те, которые говорят, что ломаный ритм ломанного гроша не стоит, наверное, думают, что ломаный ритм сломал нам жизнь.

А у нас без него, ну, просто ломка.

путаясь землёй под ногтями в нерасчёсанных

белокурых гнёздах. Алыми губами да вдоль по

темени, пугающе и так привлекательно. Один

экстаз-пустышка на двоих, в полусогнутых

улыбках конвертов и рваных клоках беззвучно

болтливых записок из рук в руки. В паутине

потолков повисли запутавшиеся люстры,

готовые с победным треском вырваться из

плена проводов, под нами – серый нагой цемент,

белый порошок и гнедые хлопья штукатурки, над

нами – удалившийся без помощи клавиш потолок.

Чёрствыми, грубыми тенями да по угасающим

стенам дневного света. Стеклянным дыханием

да по запотевшему стеклу. Порами кожи да по

жгучему воздуху мимолётных эйфорий. Слабыми

Ты вредна для моего здоровья.

Он звонит и

говорит со мной о любви,

а я беру трубку,

держу трубку

и понимаю, что уже даже

не люблю говорить с ним.

Я жалею, что зелёный чай не может быть крепким, а ещё о том, что успела как-то сообщить вам, что боюсь людей. Говорят, что, один раз научившись кататься на велосипеде, вы никогда не разучитесь этого делать. И ещё, что без труда не вытащишь и рыбку из пруда, что не надо иметь сто рублей, что не всё коту масленица. Я не научилась крутить педали, не хочу работать, имею в кошельке около пяти флаеров и не более трёх рублей, а однажды в детстве даже готовила блины. Признаться честно, я бы не решилась на собственную казнь. Поэтому потрогайте, пожалуйста, мой пульс, доктор Презрительный, и запомните: я предпочитаю термину «зависимость» слово «увлечение».

Требуется самая малость: выглядеть как дешёвая потёкшая шлюха в дорогих баскетбольных кедах, запереть чернильную тетрадь под пакетными сумками, выучить основные приёмы пакетного письма и принципы сокращений, вылизать фильтры до самых губ и молча бросить одежду мимо вешалок и крючков. Мама, если бы ты только почувствовала мой запах! Мой бордельный и грубый мужской аромат с примесью лопнувшей в кастрюле головы и доблестно служащей отечеству двухслойной пудры. Что поделать, что сотворить. Мама, если бы ты видела мой цвет! Мой морковно-облезлый, нездоровый и точечный оттенок с вкраплениями нездорового миндально-клубничного румянца. Что увидеть, что почувствовать, что знать, что забыть. Просыпаясь в потном холоде и холодном поту, гадать, какой сегодня день недели и определять его по пропущенным звонкам, распределять по ежедневникам, отдирать пуговицы и уносить их мусорном ведре, пугать прохожих, тереть по-кроличьи альбиносные глаза и тащить за собой мешки из-под бинокулярного зрения… Пусть ты не видишь, мама. Притворись тогда. Притворяешься? Ну, вот и поиграли.