Теперь столько пишут о вреде курения, что я твердо решил бросить читать.
(c)Джозеф Каттен

И я была в сене будней на Сене.

Тогда в моду как раз входили ландыши и свободная любовь, по улицам бегали босоногие мальчишки, торгующие цветной жизнью в строках между чёрно-белых фотографий, а норки с песцами превращались в чудесное украшение плеч парижанок.

В то время я работала официанткой в одном из устрично-лягушачьих ресторанов со стеклянными окнами, лакированными ножками стульев и красной обивкой на двух третьих площади несущих стен. Каждый мой день начинался в половине шестого под звуки утреннего секса соседей сверху – молодой пары, распрощавшейся со своими предыдущими семьями незадолго до того, как я въехала в эту квартиру. Распрощавшейся, видимо, исключительно для того, чтобы воссоединиться и будить меня по утрам, и не давать уснуть вечером: стены были тоньше кожи, стоны были громче снов. Но даже сны завидовали соседским языкам на родном языке.

(Графомания, много букв и ни одной интересной и приятной неожиданности. Сравнимо с семяизвержением после долгого воздержания, так что просьба не запачкать воротнички.)

Пачки леденцов не умеют хранить секреты. Герда в исступлении гремит горшком с розой по остывшим батареям, зовёт Кая, прокручивает колёса зажигалок в своём горле. Соседи её стучат по крепким потолкам швабрами, звонят в закрытые на карантин двери. Кай не одевает зонт на Снежную Королеву, снимает с неё белое кружевное бельё и продолжает мёрзнуть сердцем, горячась от попутного возбуждения. Герда губит цветы, забывает кормить рыб, уплывающих к потолку, травится в газовых камерах нервного переутомления, продолжает взывать к учащённому пульсу пустых батарей. На её позывы приезжают медики-пожарные, тушат Герду, лечат нервы. Сказки тают, оставляя только кислый смог над городом холодного кафеля, сгнивших цветов и продрогших улиц. Кай стирает номера из телефонной книги, копит силы на новый бросок, Снежная Королева обречённо возвращается с протухшего балкона и одним выдохом гасит свет в похотливой кровати, обдавая героя чьего-то детства запахом табака и Орбитнежнаямята. Герда доверяет секреты голодным рыбам, пачкам леденцов и документам Майкрософтофис, выбивает зубы зеркалам и хоронит себя заживо под одеялом из Икеи, продумывая распорядок следующего дня и жалея, что пачки леденцов не умеют хранить секреты.

Авторы волшебных историй, к счастью, умирают с улыбками на синих губах и не знают, что случается с их героями в дальнейшем.

Мир-кальян, наполненный перепутанным виноградно-дынным

табаком, остужает угли, метеоритным дождём арабского языка

падающие в пустую глазницу чашек, бурлит портящим причёску

дождём. Девушки смеются, девушки платят, девушки гуляют,

смотрят на меня похожими глазами. Глаза-рыси виляют

кисточками ресниц, подкупают неподкупное, тают в 

густонаселённом дымом облаке. Глаза-зайцы ждут охотничьего

звонка, смеются светопредставлением мельтешащих прохожих

из окон, бегают по клетке мыслей от новых текстовых сообщений.

А прохожие по горло сыты, подвязаны лентами, по пояс звеняще-наивны и полностью пьяны. По городу мчатся лимузины, начинённые взрывчаткой со средним образованием. Смешные искры, взрослеющий напалм. Ежемайно, полновесно, аргументировано. Ждать, бежать, похолоданием визжать на всю улицу, укрываться от выпущенных из-под тетрадных листов юношей. А у нас взгляды, суши, роллы, мохито, зонты, кофе, минеральные стаканы с лимоном, три шарика мороженого, пепельницы, виноградный дым, дынный запах, Хургада и Давидофф Эвелины, прошедший день рождения и серьги Надежды, смех и бледные джинсы умывшейся Маргариты, Венгрия и зонт-малыш Евгении, неудавшиеся вспышки фотоаппаратов.

Uh, как же мы все сегодня испортили укладки и обзавидовались выпускникам.

Я бы могла стать одним из тех «завтра», которые варят кофе на раскалённом полуденном подоконнике и мажут на бутерброды зарядившиеся за ночь аккумуляторы. Сидя на половине недоклеенных обоев и рваных евроокон, свесив ноги-шарниры с балкона кукольного домика и переставив местами брови и занавески. Я бы никогда не стала тем «вчера», которое стирало стеклотарой чужие года и вдыхало прогнившую штукатурку с облупившихся ногтей буйных нервнобольных. Мы бы снова брызгались слюной, смеясь над невозможностью сожрать небо без приправ. На мне было бы пальто в крупный цветок и кудри размером со взрослого барана, а на небе – ни облачка. Я бы жила тем «сегодня», волнообразным и режущим слух воздухом губной гармошки, типичным пикником на обочине и в глубине вишнёвых тропиков Ботанического сада.

Одним из тех. Капельница тянется с неба, обвивает подошвы и горло, портит подошвы и горло, впивается в нервы, смущает художников-эстетов и не вызывает интереса, хотя иначе нам и не о чем было бы поговорить. Небо-то уже сожрали.

Люди-промокашки торчат на исписанных столах автобусных остановок. Концентрированный запах уринотерапии асфальтово-бетонных процедур навязчиво гонит гниющих воробьёв к скованному току линий электропередач. Ты заранее решаешь что-то про турецкие берега, вкус кокоса в капуччино, зеленоватый подъём к необкатанным склонам снега и от беззонтового дождя растёшь грибом под пнём расстрелянного каплями смога. Мне-то что. Мне сладких танцев под открытым небом горсточку-другую, вихрь испорченных краской неуложенных волос и трамвай-перекати-поле. Через титры остановок имена и лица скомканных временем людей, окна с вечно открытыми форточками и пластиковые игрушки турникетов. Тебе-то что. Губительный воздух надушенных поцелуев, душные куртки и мокрая обувь в бензине токсичных луж. А у меня муза на семьдесят семь процентов состоит из токсичных отходов, кстати, ты знаешь. И я забываю звонить ей по пятницам. Так-то. Чтобы тебе было со мной сложно, сначала будь со мной ласков. Я рыба голодная, что не станет жалеть своих губ, подплывая к рыболовному крючку с червяком дешёвого комплимента. Срываюсь, рву губы зубами, крючком и губами, впиваюсь в надежду на нелогичную самооценку. Блядь, мужики, девушки же прекрасно понимают, что, когда вы их зовёте на нынче такие модные шашлыки, то предполагается, что там будут жарить не только мясо маринованное. А когда вы угощаете кофе, то считаете нас обязанными до гробовой доски с далеко не вашими инициалами. И все ваши обещания, ба, да к чертям собачьим, кошачьим и на кладбище домашних животных. Сессия? Забудь это слово, миром правит любовь человека к человеку и ядерному оружию.

Немного риторического.

А это, кстати, всегда так получается, что, когда девушки с избытком комплексов и намёком на активность процессов нестандартного мышления в молоденьких головах едут за туфлями своей тошнотворной мечты, то в результате срываются и покупают себе очередные белые кеды?

У нас целыми днями включен свет. Не потому что мы забываем, а потому что мы слепые инфракрасные лучи, проникающие в сетчатку глаз и бездны чемоданов.

Когда у кого-то появляется интерес ко мне, а поиски  увенчиваются победой, я теряю желание продолжения.

Ураган Катрина сносил мой Новый Орлеан к берегам Москвы-реки. Не помню, когда перестала пользоваться схемой линий московского метрополитена и начала действовать по мастям переводных стрелок, подтасованным интуицией в точном выборе маршрутов. С горожан сдирало куртки, рвало в клочья деревянные от лака причёски, наматывало на ус знания, полученные через проветренный вихрем блютус на ухе. Номера банков, новоиспечённые предатели, поедающие самые маленькие куски торта, соседние квартиры, предназначенные для получасового опоздания. Мы мешались, менялись, путали косы, спешили, смущались. Синоптики, эй, слышите, вы полное дерьмо, вы неправдоподобны, ради вас я оставляю зонт в прихожей и тону в Катрине, имеющей совершенно другое имя. Несовершённое совершенство? Секундочку, а как же растворимый Нескафе и банка крови в твоих картинах из струйных картриджей Эпсон? А мне до тебя две остановки и двадцать минут. И двадцать пять часов смерти хоффмановских бабочек. И, и, и, и. Я бы сейчас поседела, но сижу с выжженными секущимися локонами, собранными в соломенно-чёрный хвост. Хочу смотреть «Placebo» Часовитина, плакать о кролике с ожирением и короновать творчество-дом (как хорошо менять местами, не дожидаясь очереди) чашкой без кофейной гущи. Имею всё и вся, кроме цистерны пилюль обезболивающего и малюсенькой упаковки спрея Длянос. Теряю позиции, качусь с двенадцатипролётной лестницы, пролетаю в трубу, бездарно жалуюсь на ограниченность сознания. Пока Катрина гуляет между ног деревьев в каменном дворе, я чувствую себя проблемным Толстым в Казанском. Только ещё и толстым. Нет, не устраивает, но Вам я просто скажу, что мне очень и очень плохо, милочка. Ведь на таких как Вы это действует безотказно: 180 градусов к двери и второй раз прощание. А я пока в триста шестьдесят третий раз на те же грабли.

[282x400]Менять что-либо нет желания.

Поэтому.

Скопированный практически без видоизменений собственный комментарий по поводу случившегося в ночь с 17 на 18 мая:

Создалось ощущение, что все детские площадки "пиво-курим-водка-курим-ругаемся-дебош" (тм) окраинных районов переместились в эту ночь на территорию Винзавода. Люди, создававшие хоть какую-либо иллюзию заинтересованности искусством, в основном, имели два варианта поведения: походить по галереям концептуальной эротомании и интерпретаций сексуальности и поорать всё то же пресловутое "сиськи", "сфотографируй меня" (с сиськами, разумеется) ИЛИ рассредоточенно пробегаться пьяным взглядом по стенам зала и ворчать, что обстановка "мешает, блядь, уловить дух концептуализма". Потом и тех и других на одинаковых правах можно было увидеть качающимися в бесконечном луче туалетной очереди и на импровизированном недоопенэйре.
Лично меня ужаснула ситуация с летающими бутылками и неожиданный перформанс толпы, выраженный в пугающе-звенящих осколках стекла. Этакий, знаете ли, концептуальный быдло-арт вкупе с обдолбанным студенчеством и школьниками-в-хлам. И попробуй против всего этого попереть: уебут этой же бутылкой по голове, разденут и сфотографируются.
Так что, товарищи, искусство объединяет массы, как ни крути

пальцем у виска.

И ещё минусы по нарастающей.

Вчера вечером наблюдалась картина культурного уровня отдельных индивидов, пришедших в числе первых: лавочки перед экраном стояли в ряд, мусором кормили только мусорные бачки, куда попадали даже все окурки. Утром живопись свинства достигла апогея засранного натюрморта асфальта. Те, что ещё могли быть прямоходящими, устраивали шаг-бег-прыг с препятствиями, остальные громко спотыкались и хрустели, звенели, пинали.

Потеряла номер телефона вежливых солнцезащитных зрачков молодого человека, одолжившего свою куртку окоченелой кочерыжке Мухе, согревшего обветренные руки недонасекомого обильным сжиманием и растиранием и проводившего её же до дома.

Ночь бессмысленная.

Говорят, если помочиться на ранку - то она заживает..
Давай, придурок, ссы мне на сердце..

(с) bash.org.ru