Глазные яблоки.
Они такие твёрдые.
Блядь, какие же твёрдые эти глазные яблоки!

[316x450]

 

Я с энтузиазмом застилаю пути исповедей красными ковровыми дорожками, нервно выгибаю радикулитную спину кошелька и рву отремонтированные тучи прицельным плевком. Цыгане хватают за высоко поднятые руки, крадут браслеты цвета настроения и убегают по монорельсовым путям  набухших царапин  на мраморно-ледяном предплечье. Дарите мне смех, дорогие мои, награждайте словами и погоней за леденцово-кофейными полями, а я заплачу вам шоколадом и восхищением. Ставьте на ослабшие ноги моих оловянных солдатиков и стихотворно сплетайте рисованную чернильно-жужжащими иглами терпкость моих заверенных печатью состояний. Я благодарна вдвойне, когда врачи посылают меня ко всем чертям, не реагируя на абстракцию моих вычерченных в лёгких жалоб. Жаба душит, без труда, без пруда, одиночка в одуванчиковом мире. Губы, глаза, розги прикосновений по ушибам и кровоподтёкам. Я теряю себя, нахожу в новой пачке под вкладышем с условием конкурса, гоню уместившийся в карман поезд. Скорее. Скорее-скорее, впереди ведь ещё столько интересного.

[368x480]

Мир похож на гостиницу.  Заселяемся ненадолго, закупаемся сувенирами, фотографируемся с фонтаном при входе, периодически спускаемся в холл, заказываем шлюх и пиццу в номер, вешаем на двери табличку «не беспокоить» или «требуется уборка». Душевые, чаевые, б.у. полотенца, 25 мл шампуня на каждого; кому побогаче – номер-люкс и красиво сложенное одеяло, остальным – тараканы и пятна на подушках. Если что-то не устраивает, можете съехать раньше: никто вас тут не держит, многоуважаемые отдыхающие.

 

Blah, кто у нас тут уууумный?

А ну, ебись всё конём (требуется разъяснение происхождения сего устойчивого выражения).

Бедный урод бездарен.

 

Пользуясь случаем, хочу сказать, что ненавижу аниме.

Это цитата сообщения sleeping_butterfly Оригинальное сообщение

-

Есть какая-то фальшь в этих мальчиках, выбирающих залы для некурящих. В их блестящих улыбках и тоненьких телефонах, кажется, только что этот лощёный красавец за столиком убил фотомодель или изнасиловал ребёнка; мы ведь знаем их, мальчиков-хамелеонов, мы умеем их отличать от нормальных, правда? Наш опыт не позволяет нам ошибаться. Мои девочки с голыми спинами, мокрыми крыльями («почему ты такая холодная?»-«почему ты такая красивая?»), летом дождь не такой, как зимой… не слушай, это неправда - я ребёнок, приученный только бояться: в самом деле, дождь – это только промокнут балетки, а мальчик за столиком, так, нарцисс и повеса. Его Анечка/Верочка/Маша вскрылась от ревности, и сейчас в квартире напротив, в его постели она плачет – всё как положено: бинтик отрезанный, длинные волосы, белые гетры, лишние килограммы, его портрет во всю стену и «чёрт возьми, я страшная и тупая, не Жизель, не Наоми, не Синди и не Памела, я какой-то урод, о боже, зачем он такой совершенный? Куда делся стандартный каменщик Петя (пусть он звОнит и пьёт Балтику крепкое)? Почему бы мне ни считать его заводские копейки, а не новые синяки и попытки повесится?». Видишь же, всё в порядке – она не утопится в ванне (мама, высморкай дочку, поставь, наконец, её на ноги), через пару её истерик они расстанутся, через год у неё будут монстры и миленький каменщик - их ситком будет пошлым, закадровый смех будет правильным. Мальчик в зале не курит, не колется, хочет прославиться: стать застенчивым супергероем и спать с Микки Маусом.

[343x459]

Девочка завтракает водкой и холодным чаем. Ночью она мучила мочки ушей и подпевала фарам уличных машин. Девочка превращается в халат и полотенце, корчит рожи пластиковым окнам.

Девочке снились поцелуи под тропическим дождём, перепутавшим место действия своих спектаклей.

Дура. Сбила график.

Дура сбила график.

В начале пятого девочка-дура завтракает водкой и холодным чаем, желая доброго дня посетителям столичной меланхолии молчаливых звонков и скобкообразных переписок.

А по утрам в этом городе бури. И под напором тяжёлых снарядов водяного оружия тополя прекращают кончать нам в глаза и окна.

А каждый день этот город – пустыня. И бедуины на верблюдах-иномарках с лошадиными силами развозят караваны своих стремлений и сил по асфальтово-бетонным барханам, а пустынные тополя снова сношаются с ветром и кончают, оставляя объёмные сгустки перьевых облаков у обочин шёлковых и хлопчатобумажных путей.

А каждую ночь этот город не спит и кончает себе же в лицо.

[320x480]

Под окнами гнусаво корчат из себя певцов июльские сумасшедшие.



Коктейль из васаби, имбиря, Чуда Молочного и Бейлиза даёт о себе знать подгорающим под светом монитора Самсунг языком.


Запиваю Липтоном Айс Ти, спать не могу.




В вентиляцию, по-моему, снова залетела по-июльски ненормальная птица, но это начнёт меня беспокоить после начала разложения трупа. Пока не решила: птичьего или июльского.

[300x281]

 

Когда рок-звёзды величиной с пыльные обложки музыкальных пластинок начнут оставлять автографы на иконах, а пиратские корабли превратятся в речные трамваи, когда из окон будет снова падать скатанный в неровные шары снег, а с улицы доноситься гул летящих бутылок с коктейлем Молотова, вот тогда, именно тогда раки займут горы и будут насвистывать финальную песню чемпионата мира по выживанию. Выучи: пропасть без вести, пропадать пропадом, бросаться в жерла вулканов из папье-маше и махать переломанными руками у бездны водопроводных водопадов. Огонь – краска, небо – целлофан, жизнь – цепи вокруг земной оси. Вперёд! К эпицентру событий, к новым открытиям и к гибели героя в конце повести. Назад? Ни в коем случае: это наши ритмы и наша кожа на барабанах и барабанных перепонках.

Двое облысели, двое уехали, а изначально мы вообще изменили планируемое место назначения. Локация. Кентавры. Однокомнатная квартира и тычущая носом во всё пахнущее собака. Бамбук, который в случае его выживания поменяется на кактус, а потом и на цветок. Настоящий цветок. Пельмени картавят: «Пожар’!» Испания играет с фрицами – облысевших подкалывают. Быдло бьёт телефоны девушек в метро на расстоянии в 20 станций без пересадок.

Я в который раз обещаю себе, что буду ночевать дома, что буду спать, отдыхать и что всё поменяется в шикарнейшие стороны.

А потом всё меняют привокзальные площади, фотостудии и пабы. «Мы все разные, но мы собрались здесь с только одной целью: …» Простите, но мне надо врать всем, кто звонит. Не разглашать по договору и бояться сглазить.

Вот такие  вот круглосуточные тусовщики.

Всё началось с выключенных шоссе, бестолковых опозданий, перепрограммированного дождя и ярко-прозрачного леденца на палочке. Расселись, поехали, почувствовали движение колёс под сиденьями. Заглушились, добрались. А там уже литр вперемешку, второй литр и глубже, после чего тянет на разговоры о казусах и вторичности искусства родины. Шашлык подоспел до начала ливней, косметички улеглись подальше под тёплые вещи в сумке, пепельницы задохнулись от круглосуточных побегов из скрипящей комариной дверцы. Кто попытался уснуть, тот и вышел в порядке очерёдности продолжать извращённый фуршет и смех  над невероятными приключениями деда, снимающего сюжеты для телепрограммы «Сам себе режиссёр».  А потом «Пшшшшш». И все поняли шутку, приняв происходящее на свой счёт. А там уже литрами, глубиной, музыкой справляемся с одолевающим настроением загородного дома. И всё так прекрасно, так прекрасно, только спать хочется и нет тишины, при которой сигарета шуршит.

Стимуляторы!

Целый день – ор. Крик, хрип, смех. Тухлая симпатия к возвращению на круги своя и охуенно смешные шутки без какой бы то ни было доли юмора в каждой. Ход-ход, тик-так, чавкающие арбузными Ментосами физиономии.  А потом опять кричать. И всю ночь опять кричать. Никогда не думала, что буду так себя вести. Располагает алкоголизм и сопутствующие товары.

Особая черта национального характера и проявлений неискреннего патриотизма.  Вот. Вы же помните, как все забыли, что следующий за прошлым важнейшим матчем день – особенный, и перестали быть патриотами. Дважды вот. Через чёрточку.

 

И чуть позже – проигрыш. Я рыдаю так, как не рыдала от неразделённой любви. Эта честность, свежая, крепкая, сильная, ждёт меня, охреневушую от принятого на грудь. Я так не рыдала от всех принятых на грудь мужчин. И очень благодарна Майкрософт ворд, что он исправляет мне чёрточками ошибки, потому что орфографию и грамматику я люблю сильнее всего. Сильнее тёлок, мужиков и футбола, который я не люблю. Надеюсь, памятник Гусу не поставят на месте памятника Мухиной.

А то снова атрофируюсь и буду рыдать.

[321x480]

Окна слизывали морскую соль с лимонного дождя текилы. По ту сторону запутанных волос, спустя три ночи и девять человек, воздух опьянял карточные масти хабаровским ветром. Я наблюдала, как крапива ковра впивалась в стёртые ладони. Чуть больше одной квартиры и небольшой процент лестничного пролёта босиком, недалеко, впитывая колокольный звон нежелательного телефонного звонка. А что у нас там в меню улиц? Официант, щёлк-щёлк, подлей бензина в лёгкие и росы в двигатель: мы ускоряемся, когда метро швыряет поезда в наши тоннели и закрывает двери на безопасном расстоянии от входящих вызовов. Это хорошо, что не жарко: пластиковые позвоночники едва ли выдержали бы перепады температуры воды в кране и ртути в термометре. А когда прекратится утренний гул машин на Алтуфьевском шоссе, то начнутся чужие дачи и спины, подставленные кошачьим носам. Звери в клетках, мамы на кухнях, люди в луже. Узнаёшь этих людей? Такими, какими они были шесть лет назад, какими были с юношей с холодной фамилией, с другими волосами, с другими записями на подкорке мозга, чередующими дни и ночи отсутствия чувства самосохранения, стыда и опасности. Была наивность, глупость, кот, доберман и порезанные джинсы, попрошайничество, роликовые коньки, хлеб и вода отечественного производства.  Это вспоминается легко, останавливается в дыхательных путях и уличает во лжи людей в луже. Фальшь, рваные деньги и леопардовое бельё – самые доступные секреты выживания тайн.  Мы живём полуфабрикатами, микроволновками, потихоньку спиваемся и следим за мячами. И, blah, в этой квартире хлеб и таблетки хранят в холодильнике, а моются, зачерпывая воду из помойного ведра. Правда-правда, я сама так делаю.

А зал был совсем пустым, и мы жалели, что пошли не на тот фильм. Дрожь. И протухшая морковь в коробке из-под детского утоления жажды.

В зале нас забыли. Все, кроме уборщицы.

А через дорогу был он. Которому я рассказала, что не ношу с собой зонт и не верю в любовь, когда мы потерялись в саду горящих автомобильных покрышек.

Да не вижу я их больше. Стесняюсь.

 

Странно, что нет музы Графомании.

[188x250]

Что можно придумать во вселенной рвущих воздух асфальтовых голубей, взмывающих из-под немытой ржавчины автомобиля? Обзорные экскурсии по дну чашек чая. Чайки и чай. Тоже как-то страшно, потому что запретили даже кофеин. А потом сады поездов и привычный запах кокоса в волосах. Я ползу по лежащей лестнице, вероятно, именно это и приводит к дому. А ещё к тому, что я никак не заберусь в квартиру Бога. Убого.   

 

Выходит, что всё это – как табличка «Не беспокоить» на двери гостиничного номера. Нет разницы, повесите вы одну или десять. Эффект будет одинаковым.

Лечить собрались.
Метро, автомобиль и разворот через двойную сплошную.
Нарушили что-то ещё.
Как-то.
Ну и там.
Типа, по-моему, ничего не поможет. Энтеросгель и Глицин, особенно.
Я лечу.
Бедный урод.

А я звоню и ору так истошно: "Он очнулся!"
Много раз. Готовая в судорогах засмеяться от импровизации на стыке девятнадцатого и двадцать первого.
Потом так: "Да, балядь, Илья Петрович здесь и бьёт хозяйку! Вот и толпа расходится с лестницы по квартирам!"
Ору, значит, ору.
Потом шёпотом: "Уже можно нормально говорить?"
Там так: "Нет-нет."
И снова приходится орать, что Раскольников в бессилии  упал на диван.

[337x450]

Наука сна непостижима во всей её недоваренности. Полуприкрытые квартиры с щемящими душу потолками, чужие бутылки и опоздания на несколько ступеней ресниц. Темно, глухо, шумно. Море предрассветных улиц волнуется раз, волнуется за нас и затихает в тошнотворных балконах. Танцы-попрошайки гуляют в давлении собранных в хвост волос, а на крыше чужих предысторий уже расставлены мишени рвотных порывов. Через годы, через расставания, и вот мы уже боимся первыми поздороваться со своим обнищавшим прошлым. Юбки короче, изрезаны джинсы, и голод рисует шляпы сухих грибообразных ядерных взрывов. Курс на прибой, теряем беспокойных крыс с корабля. Выходя из порта станции метро Кингстон, вплетаем в дреды попутный ветер и бисер чужой религии. Капитан пьян, капитан удовлетворён и покидает гашиш и смуглых женщин, стреляя по воде монетами. И если останутся только чёрные паруса, то мы не рискнём вернуться домой под ними, чтобы не убить горем своих матерей и невест. Теперь в моде жизнь-кабриолет, дачные дома и крупные груди выходных. Холд, пауза, прикол, чистая заводь. А потом ножи из ножен и новая борьба за шезлонги и поцелуи неверных принцесс. Каюты заняты, трюм полон рома и дыма. Эй, а не стать ли нам пиратами, а не быть ли королями? А не постичь ли недоваренную науку сна, не впиться ли ключами в остывшие губы дверных замков своих дверей? Хотя будет достаточно просто взять рассвет живьём. Благо, теперь он стал просыпаться даже раньше магазинов.