Спасибо, дорогой Владимир Владимирович,

что поехали сегодня моей дорогой

и перекрыли проезжую часть.

[224x300]

Закат рахитовый

скатывается

на катке, качаясь, не зная

разницы,

раскатами.

Остатки раскатов

катятся

по  обкатанным

матрицам.

Коротко:

я пока попросту грохочу хохотом,

расхочу – перестану.

А предзакатное

облако

сохнет на окне ресторана,

где на столе

проданном –

трухлявые закрома похоти.

Разве я,

разве ты,

против мы?

Хороши на закате

хорошие.

Обижаются

криво сотворенные.

И стократно сварённые (в солнце ли?),

задыхаются на закате милые.

Ночь уже

послезакатная,

закатанная в банки стаканов,

ранена.

 

Помоги ей, герой (шут гороховый) –

плохо ей!                                                                              

Пусть все знают, как мы отдыхаем.

[299x400]

 

Стою на рассвете,

которого нет и который ругается

матом громко. Без повода.

Ищу сигареты. Беру сигарету.

Курю сигарету.

Отпускаю людей из жизни,

опускаю глаза в стакан,

робею без повода.

Громко ругаюсь матом.

Без робости.

И я засыпаю.

И слов нет больше.

Всё сложно настолько,

что рвутся подошвы

и просит прощенья

рассвет.

За то, что я стояла на нём,

курила кого-то и

мысленно проклинала проклятья.

Теперь я знаю,

что всё это время

просто-напросто

торопилась не успеть.                                                                             

Это цитата сообщения HELLKIT666 Оригинальное сообщение

Без заголовка

- Что было в той коробке?
- я точно не знаю, но могу предполагать, что это - что-то хрупкое и очень личное
- что-то на подобие спинного мозга?
- вполне вероятно
 

 

[224x300]

 

Это кризис.

Растяни речевые обороты и обмотай вокруг Земли несколько раз.

Я распакую занозу, сняв кожу и наложив порчу.

Ты в меня веришь?

Меня тебе надо?

На кухнях закниженных квартир, на новых холостяцких столах.

Распятие и сон.

Выход неминуем.

Устроит?

Оно тебе надо?

Купи меня на Лосе и заточи стержни.

Заряди небо.

Перезаряди.

Замедлись и пойми, что можно замедлиться.

Ускорься и упади в яму.

Не лучшее время для мировых рекордов.

Всего больше нет.

Это кризис.

 

На вопрос: "Тебе есть, что терять в этой жизни?"
я могу без всячечких колебаний ответить утвердительно.
На последующий: "И что, тебе похуй?"
я затрудняюсь с верным ответом.

 

 

Я специально забываю этот чёртов зонт-трость, чтобы ходить с неуложенными волосами, трепать лужи за дряблые щёки и громко кричать напрямую вверх. Без долгих прелюдий, без вешалок и даже собственного стола, собираю в горбатую кучу отдельными витками промозглых перебежек до метро грозди поспевших выхлопных газов. И все удивляются той спешке, с которой космос посылает сигналы метеорологическим службам, грубят запертым в ларьках «Табак» и «Союзпечать» колдуньям, делают деньги на деньгах, прячут кошельки в рот сумок и выворачивают наизнанку маршруты. Я иду, взъерошив волосы, в неизвестном направлении, но уже за чужими диагнозами в знакомых коридорах. Все псы попадают под колёса, все ресницы намокают и выстраиваются в ирокезы на веках. Не навеки, не на века, но что со мной случается, когда я хочу быть другой?

Ничего. Я просто пью чай на втором этаже, уже успев познакомиться с привычным местом, и мучаю стеклянный чайник воспоминаниями.

Не обобщайте.

Все обобщают.

 

А вы обещайте не обобщать.

 

 

[699x465]

Раньше море было спокойным. Я часами лежала на берегу, повторяя сотни реплик на языке распахнутых ракушек и кидая крошки мыслей чайкам-суперменам, полосатым, как фиолетовые тигры.

Вчера море было горячим. Я поднималась до него четырнадцать этажей своего отражения в зеркале, растирая полутона электрического освещения по мешковидным чертам лица (чуть ниже глаз или совсем примкнувших к нижним векам). А потом сидела напротив англоговорящего коралла, специально вышедшего из глубин океана, и в сотый раз повторяла заученные монологи, нечестные и подгоняющие поскорее утонуть в особом старании потушить загоревшиеся от стыда пальцы.

Потом вдалеке загремела кофеварка. Или это был гром. Или хор аппарата и стихии.

Но даже чайки-супермены разлетелись кто куда, выкинув недоеденные размышления на мучной песок, измученный огроменными каплями с перочинного ножа неба-психопата. Больше всего я боялась, что ванная выйдет из берегов, а пираты выберутся из трюма на шестом этаже и пойдут громить мою систему навигации. Меньше всего я боялась ходить босиком и скучать по мидиям-олигофренам. Будь Вы на моём месте, непременно ощутили бы себя человеком, решившим доить розовых медуз в открытом настежь океане со сломанной молнией и оторванными пуговицами.

Кофеварка замолкла и всё стало серым.

В штиль я закопалась в гальку и выучила ещё сотню слов, пополнивших бизнес-лексикон пляжных зонтиков. 

 

Бам-бам-тарарам & трах-тибидох-тибидох.

 

[Чтобы нарисовать бурю, художники высовываются из моих иллюзионных иллюминаторов глубоко-глубоко в воздух.]

 

 

[450x337]

Это цитата сообщения Terri_Butch Оригинальное сообщение

[508]

не 90
не 60
не 90

не 178
не 44
не 19

не голубые
не русые
просто с ней хорошо
(c)

[337x450]
Я бегу по неправдоподобно горизонтальному колосковому полю, стараясь докричаться до материнского молока, бегу, оставляя следы от осыпающегося лугового букета. Мама - незабудка. Кричать – больно. В лёгких застревают колючки, а в переднем кармане цветастого фартучка лежит чёртов револьвер, ударяющий по свихнувшимся коленям хотя бы раз в каждую одичавшую секунду. Материнское молоко не оставило запаха.
Чёртов револьвер был ни при чём, а я мирилась с собой, пересекая черту города, выдыхающего последнее лето в этом году.
Раз выстрел, два вымпел, факелом возгорается прядь волос под лупой теплицы столичного кафе. Я в стакане апельсинового сока пропитываюсь мякотью для прыжка в здоровенное пузо чашки капуччино. Ириски, иглы, конверты, паузы, экстазипростопотанцевалихватит, раз узелок, два завязка, да ты что, это не про нас. Навигаторы, карманные компьютеры и трижды чёртов револьвер в нагрудном кармане офисного стиля. Мама в больнице, она незабудка, а я забываю позвонить ей и навестить запах её молока. Люди уходят, оставив следы, собрав вещи и забыв мелочи. Мелочь валяется, рассыпанная торопливой походкой по скрипичным скрипучестям паркета. А я бегу, не узнавая опалённое колосковое поле, к своим опустевшим платяным шкафам. С тайнами, засохшими цветами и чёртовым револьвером. Тем самым, пластмассовым, из детства, которое не пахло [уже никогда] материнским молоком, а только ситцем цветастого фартучка. Да и то слабо, да и то тошнотворно и пошло.



Чтобы понять, что я снова болезненно страстно влюбилась в свой город, следовало всего лишь быстро-быстро прокатиться по нему в ревущем автомобиле.

Очень расстраивает весь этот символизм в попадающихся на глаза вещах.
Воспоминания дней моих суровых, ага.
Ещё не так уж и долго до сезона-новинки.
Все так.
Всё так.
Очень полезно плакать и бить по столу кулаками.


Ах да. Я только вам ещё не говорила.
Ко мне никто и никогда не относился так, как он.
Вот один раз в жизни такое было с представителем мужицкого племени: нравился не только человек, но и отношения. Отношения сильнее, чем человек.



Я барбитуратный дурак, кажется.

Когда я вышла от врача и прошла три четверти больничного коридора, у меня заслезились глаза.
Не потому что диагноз, не потому что очередь, не потому что обидно, не потому что непонятный почерк, не потому что грустно.
А потому что у меня заслезились глаза.

Море лечит. Море, милое, не лечи меня! Собери мне волосы в хвост, между чешуек протисни ключ зажигания и с рёвом смотри, как меня будет тошнить песчаными водопадами в мутную пучину. Море, учи меня! Я срастаюсь своими жабрами с твоими рыболовными крюками. Море, дари мне, покупай меня! Жизнь одна, а капель много. Осыпай высохшую кожу солью, режь лимоны над вскрывшимися ранами, и мы будем пить текилу в дыму кальянов на молоке. Знаешь, море, сколько языков забирали соль из этих царапин и на каком языке говорили эти послушные страстные собаки, зная, что дольше рассвета не живёт ни один пожар? Море, куда ты, где твои приливы? Жарко, мокро, душно, лучше. На сто миллиардов литров – одно опустошение. Карманы набиты салфетками с цифрами, а все барные стойки наши. Для танцев в стекающем угаре, для купленных за танцы напитков, для прерывистого сна и терпких поцелуев длиной в закат и по крепости близких к температуре воздуха на солнце. Что нас погубит, кого мы полюбим? Осенью успокоимся и перестанем вылизывать друг другу шеи, не зная имён.

[700x524]

Y menya est bykva 'Ç'.

Ççççççççç.

 

Ya ne znayu skolko eto vse prıdlıtsya.

 

Mne kryto.

Ç. ,ç. Ç. Ç. E.

Я устала.

[329x595]

А что случается, когда мосты разводят?  Приезды. Встречи.«У одного чувака был кролик». Это в который раз. Это, наверное, старый-старый кинофильм, поставленный на рельсы русских полуторасуточных поездов, когда мы начинали знакомиться в тамбурах и заключали пари на все свои деньги. Даже больше, даже раньше. Синицы в руках, журавли в супе. Как много надо рассказать. Не хватит редких ночных наборов в армию интуиции и сплетен. И что потом, а он что, и как дальше? «Куда ты бежишь, Денни? Ты же знаешь, что там, наверху, ничего нет». Именно это и прекрасно, что люди не надоедают,  просто потому, что на это нет времени. Именно это и приятно, что вы видели друг друга любыми, а если не видели, то обязательно изображали. Одолжить старую одежду. Удобно? И ладно. Набережные, мостовые, особое свечение. «Как молоды мы были». «Прекрати, дура». Так спокойно, так спокойно с пальцем у шипящих губ и хохотом утомлённого солнца. Одна ночь, начатая встречей у «Мира увлечений» и закончившаяся другой ночью наедине со скатывающейся к подружбе дружбой. Другой человек, другие люди. Как молоды мы были. Как молоды мы сейчас. Как долго мы уже молоды. Под храп из соседней комнаты девушки скрипят входной дверью и идут плакаться о своём зашкаливающем перфекционизме в толстовку первым встречным.

Дело в том, что первыми встречными становятся люди с вековым опытом встреч и общения.

Тут уж не до фотографий.

 

С выходного на выходной. Отрывками. Неконцептуально-но, но-но с бонусом.

[262x350]

Медуза из слюны с плавностью влажного пришельца приземляется в лодку открытой ладони. «Что, - думает она, - что я здесь делаю и зачем растворяюсь?» Душно, хрупко, человек в безумии пенных шествий вдоль кафельных упаковок регулирует температуру хладнокровного крана. Человек и сам становится слюнявой медузой, подхватывая бешенство от ускоряющихся сборов чемодана. Раз, два, а теперь повторим упражнение снова и возьмём в руки тюбик с кремом. Смотри, медуза (или как тебя там, слюнтяй), этот флакон в знак всеобъемлющей страсти испражняется тебе в руки, а ты втираешь его липко-блестящий запах в волосы. Три, четыре, сколько можно засыпать под эти песни. Вопросы с точками на конце, крылья морских тварей, глубоко сижу, ничего не вижу, редко встретишь такую близорукость и недальнозоркость. Под водой на несколько секунд, а потом над водой, и снова неэстетичные медузы ныряют в секунды отторженных угольков лестничных пролётов. «Что, - думает она, - что я здесь делаю и зачем растворяюсь?» Другая она, пять, шесть, куда все подевались из этой натасканной охоты на редкой глубине, что Посейдон хотел сказать, когда назвался чужим именем? Раз, два, мы всё начинаем сначала, и это похоже на новогодние обещания и планы на понедельник.