Мэриам Энн Джэйн Лизабет четырнадцатая с половиною была дурой, красавицей и дочерью безумного короля и хромой прачки, которая, разродившись ею на королевской кухне как раз между шипящей плитой и корзиной с сонными раками, отправилась к проруби полоскать белье, там и потонула, провалившись под хрусткий ноябрьский лед, после чего король и спятил (правда до сих пор никто этого с полной уверенностью утверждать не берется, да и мало ли королей сходят с ума, и кто потом разберет, почему оно да как).
За завтраком он скушал все блюда и блюдца, проигнорировав прочие яства, распустил вдруг по миру своих мудреных министров, а Лейб-медик, обнаружив затмение королевского рассудка, прописал строжайшую диету и изоляцию. Короля посадили в серую круглую башню, самую серую и круглую, которая только нашлась в королевстве. По длинной веревке наверх поднимали молоко в стеклянных пробирках и крекеры; молоко король выпивал сам, а печенье давил каблуком и, собрав крошки в ладошки, кормил ими ворон, приносивших на куцых своих хвостах последние новости внешней и внутренней политики.
От их рассказов королю становилось тоскливо до невозможности, и тогда картавыми голосами вороны пели ему канареичьи песни о веселой жизни перелетных птичек и о далеких-далеких банано-крокодиловых странах, где так чудно живется и воронам, и королям. Король только мечтательно щурил глаза, сделавшиеся совсем слепыми от невыносимого солнечной близости, а однажды, смастерив пару крыльев из перьев и воска, шагнул сквозь оконную решетку прямо в объятия голубоглазого неба. Упав в высокую траву и больно ударившись головой о землю, он так и лежал там, пока не умер в счастливом неведении, какими безбожными лгуньями были его прожорливые подруги.
Меж тем на сказочных дрожжах, обращающих часы в годы, беззаботно росла малютка Мэриам, и к торжественному моменту вступления своего в возраст невесты, когда хвост очереди охочих до королевской прелести молодчиков три раза обернулся вокруг дворца, превратилась в умницу-красавицу, шалунью-рукодельницу: под молодецкий посвист бородатого палача слетали непутевые головы породистых женихов, а иные понуро клонились на серую грудью, с искусно вышитым холеной королевской рукой смертным приговором.
Когда же, обезглавленный, иссяк поток соискателей, Мари было затосковала, да так, что ни карманный пони, ни дрессированные мартышки не могли избавить ее от скуки, а потом вдруг влюбилась в прынца из соседнего королевства XXX, да только неудачно. Милостивое предложение передать королевскую руку и сердце в его безраздельное владение и пользование, сосед вежливо отверг, предпочетая любви ветреных красавиц нежную мужскую дружбу. Три дня Мэриам пребывала вне духа: жертвами ее тихого гнева стали китайский сервиз на сто четыре персоны и укушенная жена иранского посла, после чего, несколько успокоившись, на зло бледному прынцу и большей частью себе самой, стала супругой старого придворного шута, который, если бы встал на цыпочки, едва дотянулся бы лысеющей макушкою до накрахмаленной подвязки на белой королевской ляжке. Плодами сего брака стали три выкидыша, два мертворождения и дитя, умершее во младенчестве от малоизвестной медицине болезни или, как болтались недобрые старушечьи языки, из-за своего небывалого уродства и крикливости. Однако некоторое время Мэриам бала вполне счастлива. Редкий человек мог удержаться от умильной слезы, когда бывало после обеда королева, усадив мужа на шелковые колени, кормила его шоколадными эклерами, а после брала на руки и, баюкая, уносила опочивать во спальню. Правда семейная жизнь ей скоро наскучила и, заменив какао-бобы мышьяком, Мэри Джейн в последний раз угостила мужа пирожными, а тот уворачивался и всячески сопротивлялся, и смешно бились его зажатые у жены под мышкой ножки, обутые в крошечные детские ботинки. А лекарь, тот самый лекарь, приговоривший к сумасшествию старого короля, поглядел задумчиво на выпачканное горьким кремом лицо королевского шута и констатировал наступление смерти от слипания заднего прохода по причине чрезмерного употребления сладкого.
Год вдова носила траур, хранила верность отравленному мужу и равнодушие к делам государства - грязного, нищего, протянувшего худые лапки на подаяние богатым соседям.
На корявых ногах приковыляла война и выжидающе присела на белый теплый валун у городских стен, голод и мор столкнулись у ворот и, чуть не поссорившись, проскользнули бочком, тугим клубком по королевству катился мятеж и, докатившись до столицы, ворвался в королевскую спальню и опал шуршащими осколками витража у королевских ног. Из долгих и шумных речей людей, застегнутых в кожу до самого подбородка, Мэриам поняла, что не понимает ни слова и велела дуракам убираться вон, но дураки убраться не пожелали, а королеву сослали против её королевской воли к тетке на хутор ходить за гусями и свиньями. Мыло и чулки теперь она покупала в долг,по счетам расплачивалась собой же- единственной ходовой монетой, которой владела и знала,а в день своего дцатилетия от неизвестного дарителя получила
Читать далее...