Я повторяю 10 раз и снова,
Никто не знает, как же мне хуева.
И телевизор с потолка свисает,
И как хуева мне, никто не знает.
Все это до того так заебало,
Что хочется опять начать с начала.
Куплет печальный он такой, что снова
Я повторяю как же мне хуева!

У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!
Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!
В кружевом белье ходила -
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила -
Поблуди-ка, поблуди!
Эх, эх, поблуди!
Сердце ёкнуло в груди!
Помнишь, Катя, офицера -
Не ушел он от ножа...
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?
Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила -
С солдатьем теперь пошла?
Эх, эх, согреши!
Будет легче для души!

Глава 5
Какой бы там подсветкой не пользовался фотограф, она была резковата и оставляла дрянные тени на кирпичной стене позади них. На обычной крашенной стене чьего-то подвала. Обезьяна смотрелась усталой и местами облезла от чесотки. Парень был в паршивой форме, бледный, со складками жира посередине, – но, тем не менее, таким вот он стоял там: спокойный и нагнувшийся, упирающийся руками в колени, с дряблым висячим брюхом, стоял, повернув лицо в камеру, глядя через плечо и улыбаясь чему-то вдали.
“Потрясный” – неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
Маленький мальчик сначала полюбил в порнографии вовсе не сексуальную часть. Не какие-нибудь там картинки с красивыми людьми, которые драли друг друга, откинув головы и скорчив свои фуфельные оргазменные гримасы. Сначала нет. Все эти картинки он понаходил в Интернете ещё тогда, когда даже понятия не имел, что такое секс. Интернет у них был в каждой библиотеке. И в каждой школе такое водилось.
Как то, что можно ездить из города в город, и везде найдёшь католическую церковь, и везде служится одна и та же месса: в какие бы приёмные края ни отправляли малыша – он мог везде разыскать Интернет. Сказать по правде, если бы Христос смеялся на кресте, или гнал на римлян; если бы он делал хоть что-то, кроме как терпел, малышу бы куда больше понравилась церковь.
Сложилось так, что его любимый веб-сайт был совсем даже не сексуальным, по крайней мере не для него. Возьмите, зайдите туда: и там найдётся около дюжины фоток того самого увальня, наряженного Тарзаном, с плюгавым орангутангом, выученным заталкивать что-то, напоминающее жареные каштаны, парню в задницу.
Набедренная повязка парня с леопардовым рисунком отброшена набок, резинка пояса тонет в пузатой талии.
Обезьяна сидит рядом, готовя очередной каштан.
В этом нет ничего сексуального. Хотя счётчик показывал, что больше полумиллиона людей заходили на это посмотреть.
“Паломничество” – неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
Обезьяна с каштанами была из тех вещей, которые малышу было не понять, но он в чём-то восхищался парнем. Малыш был глуп, но он знал, что это в каком-то смысле гораздо выше его. Честно сказать, люди в подавляющем большинстве вообще не решатся раздеться при обезьяне. Их замучают сомнения, как у них смотрится жопа, не сильно ли она красная или отвисает. У большинства людей ни за что не найдётся сил даже нагнуться перед обезьяной, – а уж тем более, перед обезьяной, лампами и фотоаппаратом, – и даже если бы пришлось, сначала они сделали бы хренову кучу приседаний, сходили бы в солярий и подстриглись. А потом часами торчали бы раком перед зеркалом в поисках лучшего ракурса.
Коснись теплом крыла моей души
Я жду чудес - я закрываю глаза.
В который раз мне сохранили жизнь
В дороге в небо снова отказав.
Но я вижу мост над горящей рекой,
Я вижу тень твою впереди.
Я знаю - мне еще далеко
Сквозь ночь и память, сны и дожди.
Но я успею - у меня есть крылья,
Их плохо видно под смертной пылью.
Я умею летать...
Смотри - мои следы стирает день,
А дождь в окно опять смывает витраж.
И крыльев плащ истрепанный в беде
Опять тоскует по ночным ветрам.
Я слышу зов, похожий на крик,
Я вижу тени убитых птиц.
Мне снова нужен древний язык,
Потопом смытый с древних страниц.
Так отпустите - откройте двери,
Пусть Мир вернет мне прежнюю веру
И потерянный дом.
Усталость охраняет мой покой...
А в чаше кровь, как дорогое вино.
И буквы в ряд уверенной рукой
Рождают вереницу страшных снов.
Открой ворот,а которых нет.
Я верю в то, что ты где-то здесь.
Я бьюсь в молитве поздней весне,
Ища в рутине благую весть.
По слову песни забытый воин.
Мой путь путь на небо заклят травою,
Силой брошенных слов...




[231x732]