Из старого крана вода кап-кап-кап
И, падая, шепчет она мне: "Ты раб
Той дьявольской силы, что "время" зовёшь.
Она будет вечно,а ты прочь уйдёшь!"
Минуты считаю, часы тик-тик-так.
Сижу, поджидаю, что высохнет лак.
Стучатся снежинки бесшумно в окно,
А в мыслях пульсирует только одно:
Когда.ну когда же мы встретимся вновь...
И нервно стучится в моих венах кровь...
Не мучь ты меня, душу не береди...
Мой котик, всё лучшее ждёт впереди!

LI 3.9.25

Мне грудь сжимает страсть обиды,
Кипит огнем, как гром гремит.
В глазах мелькают ада виды,
В них оскорбление дымит.
Я буду мстить не ссорой тоже,
Не злобой с ангельским лицом,
Я буду мстить сильней и строже,
Я буду мук ЕЁ певцом!
Я, преклонив пред НЕЙ колени,
Как змей коварный совращу
И затушу ЕЁ горенье,
Я никогда ЕЙ не прощу.
Ты, грусть моя, беги, спасайся!
Погибнешь нынче ты во мне!
Я отомщу, не зазнавайся,
Сгоришь в любви святом огне!

LI 3.9.25

Люблю, как небо любит звезды,
Люблю, как звезды любят мир,
Люблю, как мир ласкают грезы,
Люблю, как любит кровь вампир.
Я без тебя не смыслю счастья,
И мрачен станет жизни свет,
Когда судьбы моей ненастье
Всю страсть твою сведет на нет.


(Коте посвящается)

LI 3.9.25

Кто бы знал, почему ты не мой,
Почему ты сейчас не со мной,
Почему я страдаю одна,
Почему я тебе не нужна...
Я люблю, бесконечно люблю,
Свою душу тебе отдаю...
Не забуду тебя никогда,
Я навеки твоя, лишь твоя...

Почему же я так одинока?
Почему? Не понять никогда...
Потому что в том горе далёком
Жизнь растаяла вся без следа?
Потому ли что сердца все муки
Я в душе удержать не могу?
Потому что порезала руки?
Я надеюсь, что скоро умру...
Боль моя растворится во мраке,
Прошепчу я пустые слова:
В небесах пусть свершаются браки,
Я же вечно твоя, лишь твоя...

Аккорды авторства Luinel, увы,не нашла

Пусто в душе – ничего не осталось...
С нею, наверно, вообще я рассталась.
В жизни к всему пропал интерес...
Лучше б вселился в меня злобный бес,
Чем быть так одной, ничего не желать
И от тоски и безделья страдать.
Как надоела мне эта апатия.
Это, похоже, моё лишь проклятие –
Все что-то ищут, чего-то хотят,
На месте они никогда не сидят.
Я же... во что я сейчас превратилась?
За злобу свою я теперь поплатилась.
Сердце не греет мне даже любовь,
Когда же вернётся ко мне она вновь?
И пусто в душе, только я, жаль, не рада
Быть может, найдётся когда мне отрада...

Спокоен мир чудесного сна,
Не видит никто вековечного зла,
И нет больше страха в наших сердцах,
Давно развеян зла по ветру прах.

Но близок день смерти и траурный час,
Кровавое солнце взглянет на нас,
С запада бросит оно вниз лучи,
Не слушай приказа его - не молчи!

Пусть знают все люди, что мир обречён -
Не защитишься сегодня мечом.
Птицы не будут вновь в небе летать,
Нечего нам в этот раз предпринять.

Поднимется ввысь цвета смерти звезда,
И те, кто влюблён в эту жизнь навсегда
Познают весь ужас потери любви,
Замешанный с болью на их же крови.

А те, кто родился когда-то из тьмы,
Заставят нас видеть кровавые сны.
Кода же захлопнутся ада врата,
Останется лишь пустота, пустота...


Останется в мире лишь вечный покой,
Будет окутан он смертной тоской.
Что ж, не узнает никто никогда,
Что мирозданье теперь – пустота!

Трясусь в душной московской подземке. Последний вагон, народу, к счастью, мало. Снимать шарф и расстёгиваться – лень, посижу лучше так. Косо поглядывает на меня всех подозревающий столичный народ, отчего я чувствую себя полной дурой. В ушах чуть слышно бренчит знакомая мелодия – звук плеера заглушается стуком колёс – периодически коротко прерываясь. Для катаний в метро нужен плеер с хорошим антишоком. Спать не пытаюсь: знаю, что это бесполезно. Всё как всегда – еду в гордом одиночестве в хорошо известном направлении и безразлично наблюдаю за людьми, так как больше заняться нечем. Скучно.
Последний вагон. Люблю ездить в первом и последнем вагоне. Одно неприятно – в конец поезда всё время буквально влетают спешащие по делам люди и протискиваются в уже закрывающиеся двери, разжимая их руками. Смотрю прямо перед собой, чтобы не встречаться взглядами с пялящимися на меня с неодобрением зловредными тётками. Вдруг возникло ощущение странной тишины и натянутости. В недоумении я посмотрела направо – ничего особенного, посмотрела налево… и вижу вроде бы типичную для Москвы картину: дедушка, опираясь дрожащей рукой на простую трость, какую часто можно увидеть у людей преклонного возраста в нашем городе, с шапкой в руках… «Опять попрошайничают!» - чуть ли не в гневе думаю я. Прохожусь по старичку неблагосклонным взглядом, но тут моё недовольство резко сменяется чем-то, похожим на удивление. Человек, вошедший в вагон, молчал, не произносил ни слова в своё оправдание, и не просил помочь, как это делается всегда. Он был одет бедно, но не оборванно, и, если не присматриваться и не обращать внимания на шапку, стиснутую в морщинистых костистых руках, мог показаться не очень обеспеченным порядочным гражданином. Но было в нём что-то, что вызвало мою жалость. Не знаю, то ли близоруко сощуренные глаза, то ли медленная, неустойчивая походка старика, то ли его странное молчание тронуло меня. Я почувствовала резкий укол совести, продолжая сидеть неподвижно: в кошелёк не было смысла даже заглядывать, я знала, что денег там с трудом хватает на дорогу домой. Я прикрыла глаза, желая отгородится от мира, отогнать прочь неприятные мысли, но это меня не спасало. Старичок уже вышел, и я видела, как он остался стоять на убегающей назад всё быстрее платформе, а в голове всё крутилось: «Почему я, жительница великой, горячо любимой мною страны, могу допускать саму возможность того, что людям приходится так ужасно существовать? Почему я даже не могу ничем помочь? И действительно ли я не могу? Что с того, что у меня мало денег с собой? Максимум что мне грозило бы, если бы я их отдала – это идти домой пешком. Но это не выход. Лишние два рубля не вытянут старика, наверняка и без того избитого судьбой, из-за черты бедности…» Одолеваемая такими мыслями, я поехала дальше.
Прошло уже несколько дней, а неприятный осадок вины в душе всё ещё жив, и образ осторожно бредущего по вагону человека иногда встаёт перед глазами. Мне ясно одно: надо что-то менять.

Тихо мурлыкают стрелки погибших было часов,
Капают мерно моменты в чаши стальные весов,
Точат слезами под сердцем маленький-маленький лаз,
Чтобы покинуть навеки душу блистающих глаз.
Боль возвратиться обратно,ей никогда не уснуть,
Спрячется на день за счастье,позже продолжит свой путь.
Будут струиться минуты,будут бежать прочь часы,
Будут стекать бесконечно в чашы стальные,в весы.

Тихое дребезжание оконного стекла, скрип и скрежет веток на улице. Тоскливо хнычет небо бесцветными капельками. Середина ноября – снегом ещё и не пахнет. Мерзко, серо и голо. В душе точно так же. Далекий шум мотора в ночи – забытый отблеск эмоций. Всё опостыло. Я жду чего-то… Знать бы чего… Ночь расскажет…

как все стало в жизни скучно
даже свечка не горит
"я с тобою неразлучно!"
одиночество кричит
обнимает серой тенью,
плачет,шепчет,но не спит
раздражает мрачной ленью,
грустью душу теребит.
прочь прогнать его не в силах,
не могу себя понять,
кровь оно гоняет в жилах,
без него мне не бывать.

Распахнута дверь. На холодном полу
Лежишь в одиночестве ты.
Врывается ветер на полном ходу,
Он в клочья порвал все мечты.
Осенние листья ласкают тебя.
Лишь им не плевать на судьбу.
Они понимают тебя и, кружа,
Танцуют на голом полу.

Последуй за ветром, познай его суть,
Поможет тебе он навечно заснуть,
Поможет забыть он и боль, и печаль.
Последуй за ним, ведь он есть путь в рай.

Чарующий танец опавшей листвы
Под грубые ветры напевы...
Сейчас о свободе все мысли твои
И падшей души все порывы.

Скорее к окну, за листьями, вон!
И ветер подхватит, с тобой будет он.

Скажем "нет" мастурбации! бросим курить!
Забудем навек алкоголь!
Мы сможем без травки наверно прожить.
И мата утратится роль.
И дружно отправимся мы в монастырь -
Е****ся нам больше нельзя!
Но в жизни остался лишь скучный пустырь...
Нельзя нам прожить без вреда...

Ночь таинственна, прекрасна... Слышу голос тишины...
И луна мне светит ясно... Наконец-то мы одни!
Нежно светят в небе звёзды, освещая облака...
Сердце мне ласкают грёзы... Ночь чудесна и чутка...
Мысли вьются тонкой нитью... Как приятен мне покой!
Жадно всю её я выпью – ночь наедине с луной...

Тихая таверна на краю города была самым подходящим местом для неё. Опустившись на жесткий стул в углу помещения, она, ставшими за последние несколько дней привычными движениями, скинула плащ и потянулась к кошельку. Мешочек с серебристыми монетами не мог порадовать девушку своей тяжестью, но она знала, что этих денег хватит, чтобы провести эту ночь, как и три прошлые – в раздумьях, не опасаясь, что кто-то может побеспокоить. Ну а завтра она добудет ещё. Тьма нежно окутывала улицу, колючие звёздочки виднелись из окна. Ей хотелось отгородиться от мира, окунуться в плавное течение мыслей. Трактирщик поставил на стол полусгоревшую свечу и заплесневелую бутылку недорогого вина. Оглядев залу, девушка пришла к выводу, что здесь ей ничто не угрожает, и отцепила клинки, аккуратно положив их рядом с собой. Хлебнув изрядно прямо из бутылки, юная воительница перевела взор на своё оружие, пристально вгляделась в блики, играющие на блестящей, хорошо заточенной стали. Огонёк свечи плясал и отражался от лезвия, зачаровывая и уводя мысли прочь из этого скучного места.
Она вновь и вновь возвращалась в тот день, когда последний раз увиделась с ним. Девушка знала, что теперь она свободна, свободна от всего. И она не знала, что же делать с этой свободой. «Я всегда так жаждала свободы… Боролась за неё, отвоёвывала с потом и кровью. Но то была иная свобода – возможность гражданам жить в своей стране так, как им будет лучше. А теперь? Что же теперь? Моя душа попрощалась со всем: со стремлениями, с чувствами, с желаниями. И что же, это тоже свобода? Но зачем она мне нужна? Как её использовать? Получается, что свобода – это пустота?» - так думала девушка, одиноко сидящая за самым дальним столиком. Вот уже четвёртую ночь она размышляла и не могла найти для себя ответа… «Как жить в пустоте? Чего в ней хорошего? На моём сердце больше нет цепей, запрещающих мне интересоваться кем-либо, больше нет границ для порывов моей души… Но так ли страшны были эти цепи, как казалось? И разве не ушли вместе с границами и порывы? Нет, нет… нельзя жить, нельзя любить, если нет этих границ. Нельзя! Неужели… Неужели чувства могут пылать лишь тогда, когда им что-то мешает? Неужели можно быть нормальным, чувствующим, любящим человеком только тогда, когда тебе есть что разрушать? Свобода – это пустота. Пустота – это отсутствие границ. Отсутствие границ – это смерть души в высшем её понимании. Значит, свобода – это смерть. Нет, не нужна мне эта свобода! Не нужна!» - мысленно вскричала она. «…Но теперь я не могу от неё избавиться… Теперь уже поздно… Свобода уже начала разлагать мою душу… Всё кончено для меня, я для общества по-настоящему живых людей потеряна…» - пронеслись в красиво склонённой головке мысли.
Девушка встряхнула волосами, огляделась, словно очнувшись от сна, вырвавшись из волшебства танцующего пламени. Звёзды по-прежнему мерцали на небе – это означало, что прошло не так много времени, как ей думалось. Но народу в таверне уже было очень мало. Оставив кошелёк и плащ, он взяла только клинки. Выйдя на слабоосвещённую улицу, воительница прошла чуть вправо и вышла к реке. Луна играла на воде, создавая серебристую дорожку, словно приглашавшую отправиться в чарующее путешествие по воде. Девушка поймала лучик мертвенно-жемчужного света на отполированную сталь меча. По лицу её ничего нельзя было прочесть, да никто и не пытался этого сделать в столь поздний час на окраине города. Мечи… то что было для неё дороже многого в жизни…Она не хотела расставаться с ними… Но ещё больше не хотела, чтоб они попали в грубые руки, которые не смогут правильно ухаживать за ними. Два блика стремительно скользнули вперёд и, глухо булькнув, отправились на дно почти недвижной реки. «Там вы останетесь навеки, я буду спокойна за вас…» - воительница думала о своём оружии, как о живом, дорогом, близком ей существе. На берегу не было никого, даже собак или кошек. Все мирно спали, не подозревая о происходящем. Да даже знай они об этом – ничего не изменилось бы. Пройдя ближе к воде, девушка достала совсем небольшой кинжал. Он был в прекрасном состоянии – она умела и любила ухаживать за оружием. Твёрдой рукой девушка подняла кинжал …
Утром на берегу тело совсем молодой, ещё недавно цветущей красотой и жизнью девушки с тонкой багряной полоской на шее обнаружила жена трактирщика, отправившись стирать в реке бельё.
Тихая таверна на краю города была самым подходящим местом для неё. А заросший сад на заднем дворе стал самой подходящей могилой для самоубийцы. На чуть заметном среди густой травы камне не хватало имени усопшей, даты рождения и фразы: «Она умерла от пустоты свободы»…Но никто не мог знать, кем она была и о чём думала в последние часы жизни… И никто не знает, сколько ещё людей, подобных ей внезапно осознают, что есть свобода души….

***

Люблю одиночество я, когда сердце в покое...
Люблю пребывать я вдали от мирской суеты...
Люблю в одиночестве слушать и грохот прибоя,
И робкий, застенчивый, ласковый шепот листвы...
Могу любоваться я вечность цветущею розой,
В лесу заглядеться на медные листья могу...
Пусть днём упиваюсь я красочной прелестью прозы,
А сказочной ночью свою отдаю дань стиху...
Но нет ничего, что страшней и мучительней боли,
Когда в одиночестве рвётся и стонет душа!
И больше всего я боюсь той трагической доли,
Что ночью шагну я когда-нибудь с края моста....

***

Любовь спасёт мир, но убьёт человека.
Так было и будет, так ведётся от века.
Так было и будет. Любовь - это яд.
Отравит нам душу, отправит нас в ад,
Воскреснуть не сможем, навеки умрём,
Из светлого мира во мрак мы уйдём...

Под теплой негой одеяла смотрю в весну, прищурив глаз,
И слышу крики ребятишек, обрывки шитых смехом фраз.
И робкий луч дневного солнца вползает в комнату ко мне:
Цветы в горшках окрасит желтым и разольется по стене,
К постели тихо подберется, ласкаться станет… Утро! Свет!
Весна опять к душе вернется…Весна! Зимы уж больше нет.

Чпок-кап, чпок-кап… Будто водяные часы, отмеряет время не до конца затянутый кран. Каждый удар тяжелой, набухшей капли о дно не самой чистой раковины пробуждает сонную, не понятно откуда взявшуюся муху. Других звуков нет: окно плотно закрыто, паралон заткнул все и проникновения для звуков снаружи; на экране телевизора мелькают картинки, которые никак не воспринимаются уставшим, лениво дремлющим мозгом; звук выключен. Всем в комнате словно бы правит королева Лень, ничто не желает напрягаться и двигаться чуть быстрее. Даже само время соизволило притормозить.
Подняв взгляд на безмолвные и почему-то ужасно далекие часы, висящие на стене напротив, покрытой старыми, чем-то заляпанными клеёнчатыми обоями в отвратительный цветочек, Герман встал из-за стола и вышел из кухни, не удосужившись убрать за собой или хотя бы стряхнуть крошки. В тот момент в его голове не возникало никаких мыслей. Разве что в самом далеком закоулке сознания судорожно металось ставшее привычным понимание того, как ему осточертела вся эта жизнь: грязная, заваленная хламом и пропитанная одиночеством маленькая квартирка, в которую он вынужден возвращаться каждый день, неинтересная работа, приносящая гроши (которые Гера тратил почти все на сигареты), на которую он полз, как на каторгу, и бесконечное одиночество. Он уже не понимал, зачем ему мобильник, если ему никто не звонит к чему ему квартира, если там его никто не ждёт. Кроме, разве что, кошки, да и та сидит у дверей в ожидании лишь того, что хозяин, когда придёт, накормит её.
На автопилоте Герман зарулил в единственную комнатку, начал было искать что-нибудь поприличнее в куче одежды, но, сдавшись, натянул однотонный серый свитер и не очень чистые джинсы. Запихнув плеер в карман непонятного цвета куртки с множеством молний, пряжек и кармашков всех размеров, откопав в одном из них ключи, при этом засыпав весь ковёр семечками и скорлупками от фисташек, он вышел из квартиры. Гера включил плеер, в которой мурлыкал в течение, пожалуй, месяца один и тот же ничем не примечательный диск, и, стоя у дверей своей квартиры, закурил. Опустевшую пачку шоколадного Captain Black’а он, не долго думая, бросил у своих ног. Так, задумчиво затягиваясь, он стоял минут семь и, наконец, решил закрыть дверь. Пешком спустившись с шестого этажа, Герман выбрался на улицу и прямиком направился к остановке. Со стороны могло показаться, что он пьян: слишком неуверенной и рассеянной была его походка.
На остановке он купил пару пачек сигарет и, от нечего делать, жвачку. Сев в первый подъехавший автобус, он доехал до метро. Решение где-нибудь посидеть, выпить чего-нибудь пришло к нему, когда он уже стоял на платформе, в ожидании поезда прикидывая, куда бы податься. В итоге, он решил отправиться в ресторан «Этаж», и, следовательно, на станцию Пушкинская. В метро, как, собственно, и всегда, было много народу, да и уровень заполненности Тверской оставлял желать лучшего. Поднявшись на второй этаж ресторана, Герман сел за угловой столик. Заказав пива и охотничьих колбасок, он снова закурил. Пока готовили заказ, ему ничего не оставалось, кроме как изучать взглядом народ, заполняющий соседние столики. В помещении было шумно, и в воздухе витал сигаретный дым, но сейчас не это волновало Геру. Он смотрел на всё будто бы с высоты птичьего полёта, был совершенно сторонним наблюдателем всей этой суетливой людской возни. Именно в этот момент он внезапно понял, что абсолютно одинок. В то время как он ездил в метро, сидел в ресторане, потягивая пиво, мир словно опустел. Он видел сидящих вокруг людей и одновременно не видел их. Ему казалось, что он совершенно один в огромном, пустом городе призраков. Свет в окнах многоквартирных высоток казался ему чужим и нереальным, гул голосов был галлюцинацией. Странно кружилась голова, и мир вертелся волчком вокруг него. Решительно отодвинув кружку с пивом, Герман встряхнул головой, и всё словно бы прояснилось, но некоторый осадок всё равно остался. Быстро съев колбаски, он поспешно вышел. После таких странных мыслей над было освежиться, и он решил пройтись по парку около станции Пушкинская.
- Герман?! – услышал он, когда медленно брёл по аллее мимо какого-то памятника.
Он резко обернулся. Перед ним стояла женщина, в лице которой угадывалось что-то отдалённо знакомое, но память категорически отказывалась сбросить туман с воспоминаний о ней. Незнакомка была потрясающе красива, модно и дорого одета, великолепно причесана, в макияже не было ничего лишнего, всё аккуратно подчёркивало её красоту, даже руки, всё было просто идеально. И совершенно невозможно было угадать возраст: на вид она была молода, очень молода, не старше 25, но в глазах светилась уверенность и ум, свойственные более взрослым людям. И ещё…неподдельная радость.
- Герман! Ты что, не узнал меня? Это же я, Рита!
«Рита??? Нет, этого просто не может быть. Это кто угодно, но только не она,» - судорожно думал он. Он помнил её совсем другой. Тогда, ещё в институте, она была не самой выдающейся ученицей и далеко не красавицей, у неё, кроме Читать далее...

Стекая мутной водой по лицу,
Слёзы высушат солью губы.
На осколках стёкол стою на полу...
Как движения все мои грубы...
Среди острых кусочков священная вещь -
Фотография старая наша.
Мне придётся сейчас до золы её сжечь,
Как любовь прогорела наша.
Были вместе кода-то... Потерь не вернуть...
Память мучит... Страдаю... Зачем?
Остаётся мне полной грудью вздохнуть...
Чем поможешь теперь? Нет, ничем...

***

Не страшно падать вниз с обрыва,
Страшней нырять в небес простор,
Там ветра дикие порывы
Сдувают снег с вершины гор.
Кто знает, что ты обретешь там,
Когда устанет крыльев ход,
Вдруг ты обратно упадешь к нам,
В ущелье жаждущим восход,
Мы ждем восход и новой жертвы.
Ты вздумал небо оседлать?
Напрасны все попытки: ветры
Решат когда тебе упасть