І красти в новій Україні з моїм приходом буде все трудніше і трудніше...

В. Януковіч.

...

Вот так и живем.

так что на счет ЦАПП?
откуда я знаю?
:-)
давай решим что-то
С таким же успехом мы можем решить что-нибудь касательно вступления Украины в НАТО или вручения Нобелевской премии по Химии или по поводу глобального потепления и связанной с ним необходимости эвакуации пингвинов из черты полярного круга.
:-)

Так вот насчёт пингвинов...

...

На самом деле это очень смешо


. . .

Батон практически закончился, вишневое варенье - тоже.

А счастья все нет...

И. дpyзей созовy, на любовь свое сеpдце настpою...
А иначе зачем на земле этой вечной живy?

Я подумал, что от меня уходят в туман. Всегда. Даже те, которые не приходят. Причем, уходят потому как этого же тумана и боятся.... И уходят... в туман... Вот такая история.

:)

...


Она не могла быть рядом с ним. Она ушла в туман. Такой холодный и влажный. Ни единого слова не долетело до нее. Ни единого его слова. Эти звуки вырывались из его души, из его сердца. Они, минуя мозг, глупо и безысходно бились о капельки влаги утреннего тумана. О капельки его слез. Она ушла, исчезала в пучине его слез, застилающих глаза всему сущему смертельно бледной и необычно влажной, как для пота старушки Смерти, дымкой, в пучине немых, как взрыв нейтронной бомбы, рыданий.
Прошло время. Несколько часов. Он не сходил с места. Время лечит? Разве что, мертвых... А он был жив. Туман остался за стеклом. Теперь они существовали порознь. Их разделяло 5 мм стекла и целая вечность. И море слез, бесшумно журчащих по асфальтовой мостовой. Она пришла оттуда. Казалось, что ее следы навеки будут смыты, сточены с поверхности земли немым потоком его боли и желания. Внезапно из-под земли начала выползать ночь, вытесняя все вверх, испаряя его туман, его слезы, его жизнь и ..
А Он так и не сходил со своего кресла. Она, но другая, тоже была рядом. Он и его вечная, бессмертная кошка под его нежной рукой так и останутся сидеть здесь до конца своих бесконечных дней, отражаясь в отражениях тихо потрескивающего камина в ночном, непрозрачном окне, глядя в неизвестность и кричащую тишину за почти матовым стеклом, полную обезумевших мотыльков и такого, до ужаса привычного, привычного, как жизнь, одиночества, мечтая о той: нежной, красивой, такой своей и, одновременно, слишком далекой и чужой, которая безмолвно ушла, просто бросив немое, но очень резкое, и при этом до боли нежное "Пока", ушла, подарив ему первый и последний поцелуй, едва прикоснувшись плотно и недоступно сжатыми губами к его губам, - они никогда теперь этого не забудут – словно сказав "прости", ушла, чтобы остаться - остаться навсегда в их воображении и цветных снах.
Цветных снах уличных фонарей. Ему казалось, что они светят туманом, что они льют слезы. Это не так. Своим кроваво-оранжевым светом ночные стражи городского спокойствия и снов, цветных снов людей, покинутых жизнью, забытых смертью, остававшихся наедине только с ... не стоит об этом... ...сейчас... Так вот эти неподвижные Солнцезаменители так просто оставляют нам надежду. Они разрезают пелену тьмы и слез на рваные куски на осколки счастья. Дождь чем-то похож на свет фонарей. Он льет из звезд, освещающих нашу жизнь, наш путь по толстой, но такой узкой нити, натянутой между двух берегов Ничто над пучиной Ничего. И звездами же его капли возвращаются на небо. Шелест давно уже омертвевших, окрасившихся в солнечный цвет - цвет Смерти, осенних листьев мерно разрывает звезды на части. Свет фонарей, взрывы тумана и шорох разлетающихся на мельчайшие капельки звезд соединяются в странную, слишком мелодичную для человека какофонию жизни. Остаются только звезды. Они вечны... Они замирают на зонтах уходящих прохожих, они застывают в сиянии фар мелькающих в ночном тумане машин, они будут всегда, пока его не найдет ...
Пройдет много лет, и они окажутся там, где солнце прощается с жизнью. Они просто тихо и бесшумно, едва касаясь друг друга, пойдут навстречу гибнущей звезде. Вдруг, она осознает, что все, что казалось ей огромным и таким необходимым стало чужим и ненужным в один миг, напротив, под этими тысячелетними пальмами, которые питают друг друга любовью из года в год - вот она наивысшая верность в природе - к ней медленно и неотвратимо придет понимание жизни, жизни как таковой, зависящей в этот момент только от одного человека, который привез ее сюда, чтобы сказать о самом главном под тихую музыку уходящего навсегда Солнца... Ее рука нежно коснется его волос - чуть выше затылка - так было в тот первый раз, он же легко привлекая ее к себе, заглянет в самое ее сердце. Оно и только оно бесшумно выкрикнет немое и такое полное непреодолимой безысходности смысла бытия "Да". Земля, повинуясь их дыханию, остановится на мгновение, и они пребудут вечно, как и Солнечные лучи, того умершего светила, с которым связана их жизнь и любовь. Смерть вечной звезды заберет их собой, навсегда запечатлев на безграничном горизонте сбывшихся надежд и желаний. Смерть ...и Любовь...

-- Я давно хотел сказать тебе... Я нелюблю тебя...
-- О, боже! Я тоже.... Я тоже нелюблю тебя!!!

*long sweet kisses.

И умру от любви и печали,
А иначе зачем на земле этой вечно живу...

Е-мое...

Ты выхватываешь ее за руку из теплого вагона метро по дороге домой... Она пугается... ты ведешь ее по темным заводским улицам ... по средине Московского проспекта, а она больше всего в жизни боится дорог... ты играешь с ней в футбол пакетом от чипсов... кувыркаешься в листьях....

Нет не так....

Вот сидит перед тобой девочка в сиренневой косынке... Свечи там, горячий чай с пирожными, уютный столик на двоих,... Вы говорите друг о друге... О бытие и "не"... О море... О ее парне, о детях...

Нет... еще раньше чуть-чуть...

Сидит перед тобой девочка в бежевом свитере с довлоьно глубоким вырезом... сидите тихо и спокойно за пивом и пиццей... она говорит что-то о дружбе.... ты гладишь ее брови... у нее выступают слезы... ты берешь ее за руку.... "просто дружить" говорит она... а потом вскрикивает "ну почему! почему у меня нет квартиры в центре города"

...


Так чего ж тебе, скоту, неймется, а?
Чего ты, сука, еще требуешь от нее... и в первую очередь от себя???
Чего тебе все "плохо, да плохо"?

...


Ушел пить.
Готом в кино. Серж. Г. "Я люблю тебя, я тебя тоже... нет"

...

Что отнято судьбой, а что подарено, -
В конце концов, не все ли мне равно?
Так странно все, что было бы, сударыня,
Печально, если б не было смешно.
И я не тот, ничуть не лучше всякого,
И Вы не та, есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
И это все, что связывает нас.

Когда один из нас падет, поверженный,
Другой - и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
И слезы лью, и каюсь во грехах?
Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
И жду чудес, и все во мне поет?
Зачем, зачем... Пуская ответит кто-нибудь,
Конечно, если что-нибудь поймет...

Простите мне, что диким и простуженным
Ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
Беда - что вы мне тоже не нужны...
И все ж -- сама судьба с ее ударами,
Капризами и ранами потерь -
Ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
Он светит мне... Особенно теперь,

Теперь - когда невзгоды приключаются
Всё чаще, всё смертельней бьют ветра,
И кажется, что дни мои кончаются,
И остаются только вечера...
Сияйте ж мне, покуда не отмечено
Печатью лет ни сердце, ни чело!
И, видит Бог, сказать мне больше нечего,
Да больше - и не скажешь ничего...

[показать]

"Marry me, Catharine?"
"No," she said.

He smiled, stared at her hard for a moment, then walked away quickly.

Catharine watched him grow smaller in the long perspective of shadows and trees, knew that if he stopped and turned now, if he called to her, she would run to him. She would have no choice.

Newt did stop. He did turn. He did call. "Catharine," he called.

She ran to him, put her arms aroud him, could not speak.

Брожу ли я по уличному шуму,
ем кашу или моюсь по субботам,
я вдумчиво обдумываю думу:
за что меня считают идиотом.

[показать]

Звоните поздней ночью мне, друзья,
не бойтесь помешать и разбудить;
кошмарно близок час, когда нельзя
и некуда нам будет позвонить.

Он не почувствовал удара. Только вдруг увидел перед собой траву и прямо перед глазами какое-то растение, полурастоптанное, с красноватыми кистями цветов и нежными узкими лепестками: цветы росли и увеличивались - так уже было однажды, но он не помнил когда. Растение покачивалось, стоя совсем одиноко на фоне cузившегося горизонта, - ибо он уже уронил голову в траву, - бесшумно и естественно неся ему простейшее утешение, свойственное малым вещам, и всю полноту покоя; и растение это росло, росло, оно заслонило все небо, и глаза Гребера закрылись.

Элизабет медленным шагом вернулась к нему. Ее кожа облескивала в странном свете без теней, лицо на миг волшебно преобразилось, как будто и в ней жила тайна распускающихся лепестков, грозного разрушения и непоколебимого спокойствия роста. Затем она ушла из света, словно из луча прожектора, и снова он ощутил ее в тени подле себя, теплую, живую, ощутил ее тихое дыхание. Он потянул ее к себе, вниз, и дерево вдруг стало очень высоким, дерево достигло багрового неба, а цветы оказались совсем близко, и сначала было дерево, потом земля, и она круглилась и стала пашней, и небом, и девушкой, и он ощутил себя в ней, и она не противилась...

[показать]

Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест.
Я тащил на усталой спине свой единственный крест.
Было холодно так, что во рту замерзали слова.
И тогда я решил этот крест расколоть на дрова.
И разжег я костер на снегу.
И стоял.
И смотрел,
как мой крест одинокий удивленно и тихо горел...
А потом зашагал я опять среди черных полей.
Нет креста за спиной...

Без него мне
еще тяжелей.

В открытое окно ворвался осенний воздух с ароматом холодной стали, навевающий свинцовые мысли...

[показать]