Давно приспособился. Нынче живу на витрине...
Не видит никто, даже если и смотрит в упор.
Темно по ночам. Магазин понемногу остынет.
По нитям фонарного света взбирается вор.
Его прогоню. Без него мне хватает мороки
Во время учёта, во время уборки витрин.
Питво разобью, и оставлю у урны осколки,
Морозной хандрой наполняя блеск втоптанных льдин.
Я всё ещё иду через туманы...
Где городок мой, улица и дом?
Росой кровавой враг не метил рьяно,
Покой могильный мор не нёс потом.
Леса вокруг. Знакомые, густые.
Полнеют пашни колосом густым.
Слеза скатилась. Будто всё пустыня.
И нет трубы, что шлёт приветный дым.
Долетел. Но не видно под крыльями трепетной суши.
То ли остров исчез, то ли сам я промазал в ночи.
Много стрел беспощадно и резво врезались мне в уши,
Только остро заветный сигнал на антеннах молчит.
Поищу по частотам, где гаснут сигналы чужие,
Но туда не дойти, даже если под пробки запас.
Я свечу разожгу в этом странном и яростном мире,
Навсегда обращаясь в огонь, что на волнах не гас.
Быстро привык ходить на эту помойку...
Ёлочных старых игрушек искать осколки,
Булочный камень, да шоколад прогорклый,
Немного шампанского и мандарина дольки.
Только вместо помойки сегодня стройка,
Вырыт квадратом здесь котлован глубокий,
И на заборе нынче указаны сроки.
В небе блестяшку последнюю тащит сорока.
Считаю дни до весны, считаю поленья...
Пришли времена долгой домашней лени.
Накопленный летний запас бесконечно ценен,
Всё предано долгому снежному, зимнему плену.
Нельзя никуда уйти, снега выше колена,
А крепкий мороз завершит попытки мгновенно.
И мир уложился в эти малые стены,
И пляшет свечи огонёк неприметной тенью.
Разбросаю немного птичьих летучих перьев...
Пронесусь по старой дороге с резвым весельем,
Загляну в запылённые, мхом заросшие кельи,
Где изгнанник мира был тенью немой потерян.
И ответит изгнанник, что я глухая тетеря,
Пропустил всё важное, и пропустил все двери.
И что умер давно я, и выбор был мой неверен,
И никак не пойму, что давно стал охотника целью.
Мне остаются обрывки воздушного змея,
Старый гербарий, что в школе ещё не доклеил,
Лук, что все стрелы когда-то укладывал в цели,
Ноты от песни "Вперёд же по солнечным реям!"
Мы образумились. Кажется. И повзрослели.
Где-то сбывались мечты, да сейчас устарели,
Где-то несбыточны, будто цветочные феи,
Нам же осталось от вечных кругов панацея.
Ожидание покажется недолгим...
Хлеба кус лежать останется на полке,
На полу от чашки битые осколки,
Да рассыпана лучина для растопки.
Кто-то смелый был, а кто казался робким,
Только нынче это кажется без толку,
Если тихая постель от пота взмокла,
А в пути пиратов нет, вот только пробки.
Хотел послужить? Обратись в разметаемый пепел.
Как нынче леса превратились в болота и степи,
Немного тот пепел послужит и людям о хлебе,
Украсит светильник в забытом искромсанном склепе.
Но пришлый народ простоватый, недюжинный, крепкий,
Пески понесло, и опять уползают телеги,
И снова пылают леса, год за год, век за веком.
Колодцев засохших темнеют пустынные слепки.
По жизни нас ведут экскурсоводы...
Здесь каждый камень по сто раз распродан,
Один и тот же выученный слоган,
И на маршрутах сухо и безводно.
Здесь ни на шаг не отойти с прохода,
Не разглядеть чудес простых природы.
Как будто на заказ идут погоды.
И все мы сотню крат вокруг свободны.
Постараюсь очнуться от древней, тяжёлой болезни...
Натянуть свой тулуп перешитый, местами облезлый,
Проложить понемногу следы по снегам поднебесным,
И окончить на этом свои лебединые песни.
Но пока что в бреду, будто я вот ни разу не трезвый,
Мне пока всё равно, что случится со мной, если честно.
Старый чайник фарфоровый нынче не сдюжил и треснул,
Пересохло во рту. Чёрный призрак у старого кресла.
Надо скорей до вечера уложиться...
К вечеру свалит новый приступ огня.
В деле горят кастрюли, топор и спицы,
Времени краткого вечности не ценя.
Ближе болезни приступ, солнца глазница
Ниже в закатных тучах, песчинки текут.
Надо успеть в постель потеплей завалиться,
Прежде, чем скрутит тело сетями пут.
Пора отвыкать! - опять санитары шепчут.
Уже не плавать тебе в ледяной воде,
И шубу пора надевать плотнее и крепче,
Минут по пятнадцать в парковой пустоте.
Забудь о походах, что враз здоровье калечат,
О снежных вершинах забудь. И дома сиди.
И в доме холодном я снова поставлю свечи,
Что был только частью трепетного пути.
Мне пора в дорогу... Часы говорят, что рано.
Ну, отстали. С кем не бывает на этой земле?
Календарь до даты в кружочке пока не рваный,
И в заветной печи поленья ещё не в золе.
Я давно на вокзале. На этом перроне странном.
Только поезд мой нескоро ещё придёт.
И пока что здесь. Но мне кажется, что за гранью.
И рука не трогает тихий небесный свод.
Нынче богач мудреца в нищете упрекает...
Если умён, почему не богаче меня?
Или судьба отвернулась, стащила кривая,
Золота в старом твоём кошельке не храня?
— Сгинет заветное золото трепетной стаей,
Если с монетами жизнь не изымут твою. —
Так отвечает мудрец, мятый бок потирая,
Глядя, как мелкие пташки по веткам снуют.
Кто ты, тайный, кто опять звонит ночами?
Тот же номер. И молчанье в ответ.
Поясни, тот первый раз, он был случайный,
Или всё-таки ты знал, куда билет?
Снова утро. Петухи опять кричали.
Наваждение с рассветом отошло.
То же самое, что было и в начале,
Очень крепкое прозрачное стекло.
Как много побито чаш памятных, незаменимых...
Но свыкся с потерями. Как-то на свете живу.
Всё тот же подснежник весной расцветает, ранимый,
Недели прошли. Ветер треплет густую траву.
Пытаюсь цепляться за вечность. Мусолю огниво.
А жизнь умирает, потом возрождается вновь.
И вроде бы мудрость в толстенных, упрятанных книгах,
Но жизнь объясняет доходчиво, кратко, без слов.
Давно мечты искристые угасли...
Но есть мой дом. И есть в мешке мука.
Что впереди, теперь совсем неясно,
Рассвет всё позже. Но горит пока.
Закончился поток лихих напраслин,
Теперь на лавке день-деньской ворчу.
Но загоняет в дом холодный пасмур,
И требует скорей зажечь свечу.
Я ничем не приметна. Но вот обитаются люди...
Нет жары беспощадной, и холода дикого нет.
В середине орбит, в тишине неизломанных судеб,
Где умерен горячего Солнца пылающий свет.
И по мне о планетах других, как мерке, осудят,
По привычке, что людям впиталась за много веков.
Вроде лёгок мой путь, а быть может, немыслимо труден,
И свобода всего только цепи домашних оков.
Я отдаю тепло... Да кому это нужно?
Лихо вскипает звезда внутри у меня.
Гасит тепло надёжный метановый кожух,
Нету сильней ветров на любой из планет,
Падают в океан гроздья алмазов.
Но никому пока их достать не пришлось,
Очень далёк отзвук короткого зова:
Это Земля малая так говорит.