Если двери открылись в темнице, пора на свободу...
Оправдали одних, и на плаху погнали других.
А кого и куда, то судье на помосте известно,
Но не в камерах пыльных и тесных, а то и сырых.
По одним скорый суд, а другие в тюрьме поседели,
Кто судью проклинает, кто пишет признанья судье.
Я на волю гляжу, где летают небесные птицы,
И невидим судья на добротной и старой скамье.
Сколько прошло за эти годы никак незамеченного!..
Тихо свершилось. И даже не нужно привыкать.
Дом незаметно покрылся широкими трещинами,
В древних морщинах предстала истёртая рука.
Стало выше крыши зелёное деревце посаженное,
Гасит полночные звёзды свет ярких фонарей,
Вместо колодцев дворы забиты свежими скважинами,
Стала река одним из новых рукотворных морей.
Закат багровый, с тучами и молниями,
По песку бродят чайки обездоленные,
Погода резво падает барометрами,
Небо треснуло, надвое раскроенное.
Вяжем свои лодки двойными тросиками,
И кидаем на море взгляды боязные,
Будто сладит защита доморощенная
И с ветрами, и волнами всклокоченными.
Высокие волны на старую палубу обрушиваются...
Так было не раз. Но всё кажется, что нынче сильней.
Плетётся косматая пена грубоватыми кружевами,
Слетая со спин необъезженных тяжёлых коней.
А где-то внутри разъедает корпус тихими ржавчинами,
Но верные крысы пока что не бегут с корабля.
За право ходить по морям нам щедро волны отплачивали,
По миле снижая нашу скорость почти до нуля.
Зачем мне ржавые часы сломанные?
Атлас устаревший во имя чего?
Книга детская с кроликами?
Разбитое трюмо?..
В чулане памяти скопленное
Лежит десятки годов.
Занимает полки разгромленные,
Что мастерились для щедрых плодов.
Я подсовывал псу старую миску с заветными косточками...
Только он равнодушен. Не притронулся к гостинцам моим.
Я ещё подождал, как голодное брюхо всклокоченное,
Не рассеет собачью брезгливость, что подветренный дым.
Только пёс неголодный. Я мяса подбросил отрезанного.
Но реакции ноль. Кости с мясом бесполезно лежат.
Так и люди, наверное, чудными дарами побрезговали,
Но пытаются в старости спешно возвратить их назад.
Праздник... Властительны долгие сны летаргические.
Спят беспробудно принцессы в хрустальных гробах.
Цифры текучие разницы дат обезличивали,
Снегом с дождём улетающий город пропах.
Есть кто живой? Только двери вморожены запертые.
Будто бы кладбище. Только целуй без конца.
Хлопья летучие в пасмурном свете накрапывали,
Не открывая за шторой слепого лица.
Не волнуйтесь больше, утки перепуганные!
Не охотник я, двустволки нет при мне.
Волновались утки, кряканьем обругивали,
Прекратив искать заветный корм на дне.
Я силки по вашу душу не настраиваю,
Мне трофеи над камином не нужны.
Улетают утки, прячутся окраинами,
Ищут долгой и надёжной тишины.
Ничем не приметный мужик, только должность профессорская...
Другой неприметный, но дома не счесть орденов.
В трамвае, троллейбусе ездить со всеми не брезговали,
Совсем невелик их домашний обыденный кров,
А третий в машине, но то "Жигули" перелатанные.
Но кто-то в наряде крамольном, почти шутовском.
Он тоже на кафедре, где электроны укладывали,
И тоже у кассы заветной стоит молоком.
Стена сверкает крапчатыми камерами,
В одной из них хранится жизнь моя...
Надёжно крышка рукояткой запертая,
Что ждёт и ждёт назначенного дня.
Сверкают цифры сломанными таймерами,
Открылась крышка. В руки взял судьбу.
Но оказалось, что она украденная,
С клеймом калёным на горелом лбу.
Дозвучала заветная песня лихими трезвучиями,
Остывает динамик, и гаснет горячий софит,
Микрофонов шнуры на полу успокоены, скрученные,
Да луна равнодушная лезет сквозь тучи в зенит...
Оживает театр недолго, лучами невидимыми,
А потом погружается снова в кромешную тьму.
В гардеробе крючки мне заплачут в затылок, обидимые,
Но один номерок незаметно я всё же возьму.
Книгу моей жизни читали случайные прохожие,
Завтрак из сумы поедали попутчики в обед...
Я и не прятал. Замки не навешивал сложные,
В дикой чащобе лесной не запутывал след.
Вроде страницы не смяли, тем более не вырвали,
Впрочем, что некоторые скомкать и сам был бы рад.
Вроде серьёзно. А кажется в песочнице играми,
Надо бы дальше идти, но так хочется назад.
Газовая плита взорвана,
Припасы давно прогорклые...
Осколки от блюда гордого.
Что здесь ещё делать повару?
Но спешит повар старательный,
Плесень счищает внимательно,
Готовит еду холодную,
И вроде свыкся с невзгодами.
Дорога идёт с колеями да глубокими лужами...
Небыстрая лошадь плетётся, ударяя хвостом.
И ветви над телегой причудливым спутаны кружевом,
И тихо в лесу облетевшем, промокшем и пустом.
А где-то дорога прямая, укатанная, ровная,
Но там на телеге своей буду только мешать.
Укроется скоро земля ледяными покровами,
Что будут могилой, или сводом жилого шалаша.
Бывал в гостях у старого призрака,
У утопленника бывал...
Не то, чтоб я изгнанный,
Или не отражаюсь в глубине зеркал.
Да только дорога серая
Вечно приводит не туда.
Удивляю учтивыми манерами
В омуте, где чёрная вода.
По тропинке неприметной крадусь, разминаясь с заставами...
По туманным ночам, укрываясь в чащах в ясные дни.
Всё боялся, что счастье отнимут руками кровавыми,
Что мечту украдут во время долгой и нудной возни.
Только счастья пока что не нашёл в этих дебрях затерянных,
И мечта не попалась ни одна между диких зверей.
Не пора ли вернуться к дороге большой и проверенной?
Только к ней не найти ни ворот, ни даже запертых дверей.
Время меня подгоняет по съеденным пастбищам,
Будто бы окрик охрипший и бич пастуха...
Слабых под нож, отбракованных, гибель и каличам,
В тёмной пещере всё ждём, как утихнет пурга.
Нас обстригают. А после мы будем зарезаны.
Мерно иду меж таких же собратьев в пыли.
Нынче крюки пастуху верно служат протезами,
Руки его в схватке с волком на землю легли.
Маяки на берегу всё раем кажутся...
А на деле просто ада первый круг.
Огород расти, пока ростки и саженцы
Не снесёт летучим шквалом в море вдруг.
И в ближайший город можно слать за помощью,
Если ветер по дороге не снесёт.
В середине моря каторжник законченный
Смотрит пенных волн лихой водоворот.
Опять наливается чаша большая, заздравная...
А утром казалось, что надо пить за помин.
В тарелке кусочки свинины горячие, плавали,
Да пышный пирог на закуску, притом не один.
Казалось, что после болезни не может быть съедено.
Казалось. Но кости и шкурки на тихом столе.
И так мы шагаем по жизни, от паперти к терему,
Порой находя золотые в остывшей золе.
Пытаюсь жить как прежде, по обычаю...
Давать балы большие каждый год,
Чтоб в стойлах были рысаки отличные,
Скакун арабский, если повезёт.
Но больше нет моих земель с крестьянами,
Купец купил, да напустил овец.
Остался ржавый меч, да книги странные,
И смятый геральдический венец.