Все стоит, стою и я – постреди огромной пустыни стою я – в тишине и грохоте мира, несущегося вокруг меня по взлетающим к темноте над нами виткам спирали, по виткам – вверх, вверх, все вверх, - и лишь одна я стою абсолютно неподвижно посреди этого несущегося в никуда мира, несущегося, но неподвижного при этом, потому что, взлетая по виткам спирали все вверх и вверх, не достигает этот мир, тем не менее той цели, в которую устремлена – острием копья – эта спираль, несущая на себе всю тяжесть мира, служащая ему и опорой, и трассой, и путеводной нитью одновременно.
Но Ариадна – кто?
Другая нить, тонкая и красная, загорается справа от меня, и я поворачиваю свое лицо вправо, устремляю взгляд свой на эту нить, опоясывающую справа от меня темноту, делящую ее на две неравные части – плоскую и узкую внизу, выпуклую и огромную – вверху.
Еще недавно не было этих понятий – верх и низ, плоская и выпуклая, огромная и маленькая – совсем недавно была лишь темнота, была лишь я, стоящая в этой темноте, были безмолвие и тревога.
... столь относительна кичливость верха перед низом! Ибо – близнецы.
Но загорелась справа от меня – и права тоже не существовало еще мгновение назад – красная нить, но стала она расти и разрастаться все вверх и вверх, как тот мир, центром которого являюсь я и который, не зная об этом, несется тоже вверх – право слово, ну что за притягательная цель кроется там, в невидимой точке, такой потаенной, что все, стремящееся к ней, и не подозревает, где она и что содержит в себе, а просто тянется, рвется к ней всеми своими устремлениями, всей своей сущностью, всей мощью и бессилием, злой радостью и безразличным упрямством?
Лишь недостижимое вызывает желание движения. Эх.
...чтобы не достигнуть ее никогда. Не хочу вдумываться в слово “ никогда” - слишком много его во мне, в моей неподвижности, моей тишине и безмолвии, в моем мире, который и не подозревает обо мне и не узнает никогда – вот оно, одно из тех “ никогда “, которых так много, чересчур много, которые не получат разъяснения никогда, и в смысл которых я не хочу вдаваться, потому что ведь все равно не пойму их – тоже никогда.
Я – неизвестный центр мира!
Красная нить заняла уже половину выпуклого того, что вверху, и тогда я обращаю свой взгляд влево, обязанное своим рождением появлению “ права “, обязанного своему появлению, в свою очередь, появлению красной нити, разделившей темноту и тишину мира уже на четыре части: право, лево, верх, низ – усложнившей эту темноту, пребывавшую до той поры в простоте безмолвия и неделимости, однородности и покоя.
Как прост покой!
Обратив взгляд свой влево, обрела я зрелище, коего не было ранее в моем мире, как не было составляющих его частей, как не было в нем верха и низа, формы и содержания.
Все то, темное, выпуклое и тихое, что оказалось по левую сторону от меня расцвечено сияющими, переливающимися, искрящимися огнями, и вот мерцают они и дрожат, и слепят меня, и притягивают к себе, и вызывают необоримое желание глядеть и глядеть на них неотрывно, вбирая в себя их и – одновременно – проникая в их праздничный свет, становясь частью его, одновременно оставаясь восторженным свидетелем и созерцателем этого дивного новорожденного зрелища.
Стать мерцающим огнем, далеким и загадочным? Если бы....для...кого?
Новое явление появилось в моем мире, покуда я сущностью своей летела к огням и впитывала их в себя: медленное поначалу, но непрерывно ускоряющееся – тоже медленно, но неуклонно – вращение приобрела темнота, уже не простая, уже поделенная на разные, по размерам и сути, части, уже расцвеченная огнями и вот – мерцавшие слева от меня огни поплыли куда-то вправо перед моим взором, красная полоса, захватившая половину верха, поплыла назад, постепенно скрываясь из виду и уступая огням все видимое пространство перед моими глазами, превращая это пространство, которого еще недавно не существовало, в дивное зрелище, способное навсегда приковать к себе любой, буде существуют в этом мире другие взоры, кроме моего.
Творец и его жертва.
Я стою, раскинув руки, подняв незрячее лицо к небу, слушая тишину, такую абсолютную, что сама себе кажусь оглохшей, впитываю кожей своей звездное мерцание и лунную прохладу, излучаю мелодию своего молчания, которая вплетается в ритм всеобщей тишины, кружит надо мной, над миром, под кружащимся в другую сторону небом, над кружащейся моей головой, над кружащейся моей душой, томящейся во мне и рвущейся туда, к тем огням, к той темноте, тому кружению.
Душе томящейся противны тепло, покой и нега плена...
Летящий по спирали мир оставляет меня позади – со всеми метаниями души моей, с моей глухотой и незрячестью, моей тоской по огням.
Очередной виток спирали выносит его в раннее утро, к новому, зародившемуся надо мной, дню, уже покинувшему меня, уже забывшему обо мне – свидетельнице безмолвной его рождения – ненужной, не интересной, не важной.
Что дню целого мира один свидетель чего бы то ни было?!
Что для одного дня свидетель целого мира? Свои заботы у него
Читать далее...