Аристотель, в своем знаменитом тарктате "Политика" отмечал, что жители холодных стран храбры, энергичны, жаждут свободы, но лишены мудрости, поэтому не способны управлять собой и соседями и, следовательно нуждаются в политическом руководстве. Южные (азиатские) народы, напротив, мудры, но не энергичны, поэтому рабство и подчинение являются их "естественным состоянием" Греки же, живущие в промежуточном пространстве, сочетают в себе лучшие качества тех и других.
"Россия наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии. В ней сочетаются одновременно историческая "оседлая" и "степная" стихия."
А может быть, побежать к нему, если я не в силах побороть свою любовь? Может быть, звонить до тех пор, пока оне не откроет мне дверь? Может быть, лечь там на пороге, пока он не придет? Может быть, сказать ему: ты меня любишь, ты страдаеш от этого, ты стыдишься этого, но ты меня так жалеешь, что не можешь разлюбить. Ты видишь, я люблю тебя, я могу любить только тебя. Поцелуй меня, не говори ни слова, не надо ссор; скажи мне что-нибудь ласковое; приласкай меня; ведь ты еще находишь меня красивой…Ну, а когда в тебе уляжется нежность и опять возникнет раздражение, выгони меня, будь со мной груб, но никогда не произноси этого ужасного слова: ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! Я буду страдать сколько тебе угодно, но позволь мне иногда, хотя бы раз в неделю прийти за слезой, за поцелуем, это даст мне силу жить, даст мне мужество. Но ты не можешь. Ах!
Ревность рождается тогда, когда третий понимает, что двое других – это сообщники, а он в стороне. Ревность пробуждает любовь и придает новую и особую цену человеку, которым пренебрегали, считая, что все изучено наизусть. Страдания ревности вызывают в основном гордостью и любопытством. Любовник хочет властвовать над другим существом. Ему это не удается. Его партнер, превратившись теперь в противника, остается свободным существом, поступки, мысли, ощущения которого неизвестны. Единственное средство лишить его этой свободы – это знать. Ревность упокаивается и иногда даже исчезает вместе с познанием.
Хочу процитировать слова А.С. Пушкина из письма к П.А. Вяземскому.
Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Черт с ними! Слава Богу что потеряны….Толпа жадно читает исповеди, записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете подлецы: он мал и мерзок – не так, как вы – иначе.
Я всегда была окружена людьми гораздо старше меня и как-то незаметно приспособилась к их возрасту. Я недолго была молодой, быть может, я от этого проигрываю, но зато я более рассудительна….Более взрослый человек любит сильней, чем молодой и невозможно не любить того, кто вас любит так преданно. Никакой молодой человек не может дать молодой девушке столько счастья, сколько дает более зрелый мужчина. Такие мужчины обычно обладают неиссякаемым источником ума, знаний, таланта и сдержанности, а также страсть. Мужчина как вино, с годами только лучше. В приятной беседе девушка наслаждается тонким и разносторонным умом мужчины, а в сексуальных отношения нет более страсного и умелого любовника.
Начало всегда приятно – говорил Гете – именно на пороге надо останавливаться. Это очень верно подмечено в отношении любовных связей. Каждый открывает другого. Каждый выставляет напоказ сокровища своего ума и души.
Если вздор подниму я средь оргии грубой,
если алою пеной покроются губы,
ты прильнуть к ним приди.
Пусть желанья мои не находят покоя
на плечах этих женщин, пришедших за мною,
на их пылкой груди.
В оскудевшей крови моей пусть сладострастье
зажигает опять ощущение счасть,
словно юный я жрец.
Сам я головы женщин цветами усею,
пусть в руке моей локоны вьются как змеи,
сотней мягких колец.
пусть, зубами в дрожащее тело вонзаясь,
я слышу крик ужаса, пусть, задыхаясь,
о пощаде кричат.
Пусть в последнем усилии стоны сольются,
пусть меня в этот миг, когда вопли взовьются,
крылья смерти умчат.
Если ж бог мне откажет в сей смерти счастливой,
полной блеска и славы, такой горделивой,
и агонии срок
будет вечно в бессильном желании длиться,
удовольствий умерших будет только куриться,
потухать огонек,
если нас повелитель ревнивый погубит,
пусть вина его щедрого только пригубит
тело, ждущее мрак,
мы сольемся опять в поцелуе прощальном,
пусть и бог при конце нашей страсти печальном
будет проклят. Пусть так!
Люди не хотят, чтобы с них срывали покрывала и заставляли смеяться над той маской, которую они носят. Если вы не способны любить, лгите или же так плотно закутайтесь в складки вашего покрывала, чтобы ни одни взгляд не мог проникнуть сквозь него. То, что делают со своим телом развращенные старцы, делайте вы со своим сердцем; прячьте его под румянами и ложью; скройте с помощью хвастостава и бахвальства вашу дряблость, которая делает вас недоверчивыми, и утомленность жизнью, которая делает вас беспомощным. В особенности же никогда не сознавайтсь в старости вашего ума и никогда не говорите возраста ваших мыслей..
Вера – это необычайное возбуждение, энтузиаз, состояние духовного величия – эти чувства надо беречь в себе, как сокровище, а не разменивать на своем пути на медяки, на пустые слова, на ложные псевдонаучные разглагольствования……
А что делать тем, кто не верит? Быть нравственными...А что делать тем, кого не устраивают заповеди Христа. Левин в тебе есть вера и она сильна. Твои истина абсолютна, но что делать если хочется быть доброй не урывками, а постоянно, но что если христианство с его чудесными постулатами лишь пустой звук...обратится к морали...к нравственности...к буддизму...к кому...быть человеком..но без бога..это возможно...да..
Почему я так долго любила его…….Это было лихорадочное возбуждение; оно рождалось во мне, потому что я не получала удовлетворения……Рядом с ним я испытывала какую-то странную, исступленную жажду, которую не могли утолить самые страстные объятия. Мне казалось, что мю грудь сжигает неугасимый огонь; его поцелуи не приносили мне никакого облегчения. С нечеловеческой силой сжимала я его в своих объятиях и теряя силы, в отчаянии падала рядом с ними….Чувственное желание зажигало мою душу и парализовало силу чувств прежде, чем разбудить их; это была яростная вспышка, она овладела моим мозгом, соредотиваясь исключительно там. И во время величайшего напряжения моей воли немощная жалкая кровь леденела в жилах…
Когда он забывался, удовлетворенный и пресыщенный, я лежала рядом, неподвижная и потрясенная. Так я проводила часы, глядя на него, спящего. Этот человек был так красив! Кровь бурными потоками приливала к моему лицу, нестерпимая дрожь пробегала по всему телу. Мне казалось, что я вновь переживаю потрясения физической любви и возрастающее в душе волнение ощутимого желанияю Мной овладел соблаз разбудить его, заключить в свои объятия, вызвать те ласки, которыми я еще не усмела воспользоваться…..Я противалсь этим обманчивым побуждениям, так как я хорошо знала, что не в его силах облегчить мои страдания…..
Иногда во сне, во власти этого огромного экстаза, пожирающего аскетические рассудки, я чувствовала, что несусь куда-то вместе с ними…….тогда я плыла в волнах несказанного наслаждения и сонно обнимая его шею, что-то бессвязно бормоча, падала к нему на грудь. Но он продуждался, и моего счастья как не бывало. Передо мной опять был мужчина, мужчина грубый, жадный, как дикий зверь, и я в ужасе убегала от него. Но он не хотел, чтобы его сон был нарушен напрасно, и, настигнув меня, опять предавался безумным наслаждениям на груди потерявшей сознание, почти полумертвой женщины….
"В нацию, - писал Н.Бердяев, - входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги. И, чтобы уловить волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлевшие страницы".