Много и не надо. Надо нарисовать всего четыре картинки.
На одной - невесело и плохо.
На второй - невесело и хорошо.
На третьей - весело и хорошо.
И на самой трудной - весело и плохо.
И всех-то дел.

Барышня. Умоляю. Передайте за проезд.
***
Обычно в октябре я лечу голову. А также в ноябре.
***
Стресс вследствие покупки унитаза.
***
Я им дам "не дадим".
***
И куда ж ты маршируешь, сука нестроевая?
***
Усыпите-ка мне бдительность, мужчина.
***
И собой хороша. И лояльна до беспринципности.
***
Это не эксгибиционизм. Это возможность доверять кому попало.
***
Господи, выручи меня сегодня. Хорошо?
***
А на ларьке том масляной краской так и написано: "Злая жизнь блатная".
***
- Ннно кто же вы??! Кто??! Ррромантическая красавица??? Или стрррастная тиии-грррИцаа!!!
***
И правильно оне вас ругают, голубчик Терентий Терентьевич. А вы не умничайте.
***
Вот и весь мой Голосовкер. Вот и весь мой абсолют.
***
А на кой мне, космонавту, эти ваши моральные принципы?
***
И вот тоже хорошая рифма: туса - божья роса
***
Сударыня. Отодвиньтесь.
***
Ко мне не ведут асфальтовые дороги.
И грунтовые дороги ко мне не ведут.
Глухие звериные тропы ведут ко мне.
***
И не делай на этой неделе ничего хорошего.
Достаточно просто благих намерений.

"ИМАГИНАТИВНЫЙ АБСОЛЮТ"

… Хочет ли человек <...> заглушить тревогу в своем сознании перед открывшимся ему вакуумом мира или же им руководит бог комфорта - по сути циничный, обольстительный, предприимчивый, самодовольный, - во всем великолепии своего анималитета прорывающийся вперед, как некая bestia triomphante ("торжествующий зверь"), или...?
Здесь я делаю паузу, ибо здесь выступает великое или – или же человеком руководит нечто в нем сущее, некий инстинкт, необоримо влекущий его на подвиг и жертву, вечно к высшему, коему тысячи имен, которое как-то предугадывается и заставляет человека радостно трепетать, и гордиться, и мучиться, и восторгаться, и бесконечно удивляться, и, вдобавок, любить игру с этим высшим у самой бездны на краю.
<…> Этим инстинктом был тот же старый «дух», который всегда жил там, где он живет и поныне: в деятельном, никогда не умирающем воображении человека.
Воображение, Имагинация, и есть тот дух, который спасает культуру от вакуума мира и дает ей одухотворенность. Поэтому торможение воображения, торможение его свободы познания (да, познания!) и творчества всегда угрожает самой культуре вакуумом - пустотой. А это значит: угрожает заменой культуры техникой цивилизации, прикрываемой великими лозунгами человеческого оптимизма и самодовольства, а также сопровождающей эту цивилизацию великой суетой в пустоте, за которой неминуемо следует ощущение бессмысленности существования со всеми вытекающими отсюда последствиями: усталостью, поисками опьянения, скрытым страхом, нравственным безразличием и прочими продуктами цинизма и свирепости. Тогда воображение заменяется фантазией, иногда весьма темной, полной коварных прихотей и суеверия, открывая поле то для фанатизма и господства и извращения низших . инстинктов, то для полного погружения в нирвану гедонизма или пышного самодовольства. <...>
Я. Голосовкер

[показать]

Профессор Федоров спросил у чемпиона олимпиады: зачем он поперся на следующую олимпиаду – зная, что на этот раз проиграет молодым и сильным. Тот ответил, что не любит тех, кто уходит на гребне успеха - непобежденным. И когда спросят, ради чего жить, нужно иметь мужество признаться: ради того, чтобы пройти до конца, что бы там в конце ни маячило: поражение, одиночество, позор, бессилие, сумасшествие, вселенская печаль. Но надо пройти до конца, потому что только это есть достойный путь для честного человека.

Он появился после Второй Мировой войны.
Карлсона воспитывал отец – английский летчик.
Летчик оставил единственному сыну устройство, позволяющее летать, сам же геройски погиб на войне с фашистами.
Не переживи Карлсон гибели папы, с ним бы ничего не случилось.
Он бы вырос, и его пропеллер валялся бы в гараже.
Смерть летчика стала причиной странной временнОй метаморфозы.
Сын стал вечно юным мальчиком-мужчиной, предъявив миру жажду жизни на грани фола, жажду чудес, приключений, радости, света. Жажду мира без войны.

БУ. БУ. БУ. БУ. БУ. БУ.
В небе бухают глухие барабаны, в небе древняя музыка, она - над нами, людьми, одетыми как всемирные витязи. Среди нас - воин с прекрасным лицом и длинными волнистыми волосами, и ими играет ветер. Нас около полутора десятков. Мы у реки. На другом берегу из леса являются недруги. Они устремляются вброд на нашу сторону. Среди них – девушка-воин.
Барабаны громче.
Из-за моей спины – выстрел, и прекрасный витязь оседает на траву.
Музыка обрывается - всё останавливается, мир неподвижен и беззвучен. Все замерли в театральных позах, изображающих скорбь. Седой воин простер в скорби своей руки в сторону выстрела, а перед ним - маленький мальчик точно в такой же позе. Недруги замерли на середине реки.
Опять барабаны, опять музыка - громче, быстрее, быстрее. Всё пришло в стремительное движение и - как в ускоренной съемке - так воду не преодолеешь – недруги стремительно вышли из воды и плавно сделали полукруг. Девушка-воин подплыла ко мне, остановилась напротив на расстоянии одного локтя. И в том же небесном ритме задвигалась в ритуальном танце - поклон, а в руках цветок, поклон в сторону, осторожное полуобъятие. Поклон, поклон в сторону, полуобъятие. Я обернулась влево – там лежал прекрасный воин. Бледное лицо наполовину погружено в воду и обращено ко мне. И я оказалась вовсе не мной, а им же, этим витязем, только в прошлом, живым и молодым, и эта девушка была мне невестой. И недруги оказались не недругами, и они скорбели по убитому. Девушка продолжает свой танец, но раз за разом все глубже и глубже подтапливает меня своими полуобъятьями. Вот и мое лицо наполовину в воде. А в небе древняя музыка и бухают глухие барабаны. Когда я проснулась, они замолчали не сразу.

Дни золотистые: полные дачницы,
Милый соседский щенок...
Стадо коровье слегка озадаченно
Утром бредет на лужок.

Кресло-качалка под сенью жасмина,
Послеобеденный сон...
Чуть горьковатые местные вина,
Чуть надоевший бостон.

Скорый роман перламутровой ночью,
Дружеский секс при луне...
Дни золотистые, сладко-порочные
Нынче припомнились мне.

Боречка Пасиков

1. В Скопине весна. Танька в мастерской. Мастерская в глубине двора за домом. Дом добрый, деревянный. В доме бардак.
Она пришла с автостопа.
«Знаешь, кто я?
Я – главный волк России».
«Татьян, у меня на кармане сорок рублей,
На гостиницу не тяну,
Так что,
Если не внапряг,
Оставь ночевать».
Мужиковата. Лет – между 40 и 50. Длинное русое каре. Большие очки. В центре очков – круглые недобрые глаза. Длинная джинсовая куртка и мужская толстовка. Смотрит прямо и невесело. Курит папиросы. Говорит как кует и как будто бы каждое ее слово выковано навсегда.
Жизнь – борьба. С козлами, бесами, официальными лицами, сектантами, гомосексуалистами.
Волк – суть, смысл, тотем. Вместе с тем не переставая крестится на все углы. Бомжует. В том смысле, что нет жилья. Странствует автостопом. Возможно, нужды и дела в разных местах России придумывает себе сама.
«Они не знали, под чем подписываются.
Они думали, это ха-ха.
Но они подписались.
Они еще узнааают…»
«Меня в…. знают все.
Половина – друзья.
Половина – враги».
Послушала «Волчат». Скупо поплакала. «Откуда ты узнала?
Да, так и есть – ночные врачи в голубых колпаках.
Откуда ты узнала?»
После нее остался тяжелый напряженный воздух.

2. В Скопине – осень. Последний день фестиваля гончаров. Полвосьмого утра она пришла с автостопа. Проездом куда-то еще. Промерзла на трассе. Отогрелась. Поела. Поспала. Переложила подушки так, чтобы спать головой на восток.
На выставке угрюмо и делово грузила какую-то даму в бархате на каблуках:
«Есть сволочного типа,
Сучьего типа
Бабцы».
Она приехала в той же одежде, что и весной, с тех пор это, похоже, не стиралось. Осунулась. Голодает. В том смысле, что нечего есть. Концептуально же не ест мяса.
Открыла в себе дар ясновидения. Говорит, что видит в человеке беса. Не переставая говорит о «козлах». Ненавидит «козлов». Говорит: «Волк козлу не товарищ».
Сцепилась с балагуром и матершинником из Богородска. Его вещи на выставке меня обрадовали больше всего. Обозвала козлом и пригрозила дать в морду.
После выставки богородская компания пришла к Таньке. Веселые такие художники.
Мы пировали во дворе. Она села на кухне, захлопнула форточку, чтобы не слышать матершинника, попросила картошки, хлеба, помидоров и к нам так и не вышла. Курила с «черного хода», косясь на компанию.
Заведенный гений напился, поругался со своими и ушел со двора. Надеюсь, он добрался домой благополучно. Только б не спился.
По-моему, она раскаялась. Во всяком случае, ее злоба ушла вместе с ним. Она даже пыталась что-то объяснять про беса внутри и про сложность борьбы с оным.
Богородцы остались ночевать, а она ушла к кому-то еще. На следующий день так и не пришла.
Я ее боюсь. Но мне бы хотелось верить, что на ее дороге не переведутся люди, которые накормят, выслушают и уложат спать. В большинстве своем это художники. К ним и едет.

Интересно было бы посмотреть на человека, который бы по пути с работы купил цветы, положил к Вечному огню и пошел домой.

Гончары все красивые. Все абсолютно. Была на их фестивале в Скопине. Видела гончаров из разных мест: из Белоруссии, Украины, Грузии, Дагестана, Кубани, из Гжели, Нижнего Новгорода, да Бог знает, откуда еще. и все красивые. Это одно из самых добрых дел на Земле. Что-то такое в нем есть, что делает человека лучше. По своей сестре Таньке знаю. Она этим занялась в 33 года, до этого все не клеилось, и Рязань ее чуть не задавила вовсе. Она уехала в Скопин и научилась гончарить. Потом стала художником, потом членом союза художников, потом уважаемым художником-гончаром Таней Половинкиной. Бог мой, как они ее уважают... Но дело даже не в этом - в Таньке раньше было много всякой дряни, если бы мне рассказали, я бы не поверила - нет сейчас в ней этой дряни-то... Человек стал лучше, красивее, умнее, добрее. И еще Старик сказал: очень редкая вещь с Танькой случилась - она из экстраверта в интроверты ушла. Хотя это уже про другое. Но тоже из-за глины.

Тоскливо, стыдно и безысходно. Силы утекают. Бессилие, оно тоже от безысходности. Вот если бы можно было что-то сделать, прям сейчас, как в детстве мечтает ребенок: "Если бы я был волшебник". Если бы... Так же вот было, когда на Норд-Осте у нас отняли Шурку Карпова и многих не известных нам людей.
на "Русском радио" веселые попевки и тупая реклама - перемежаются с новостями о страшной развязке в Беслане - бодрым голосом активного человека. Бля.... Где у нас тут записывают - чтобы можно было с оружием в руках бороться за то, чтобы детей больше не убивали? Или где у нас учат доброй магии какой? Почему я ничего не могу сделать? А со мной - тысячи других тоже ничего не могут? И как жить с этой нашей никчемностью? Ведь даже если будешь строить светлые и грандиозные жизненные планы, заниматься, там, творческим и личным саморазвитием, все это отравлено сознанием, что есть такие обстоятельства, в которых ты абсолютно никчемен, ничего не можешь сделать. нет слов.

С.Никитин: "Вам повезло, что вы написали такую песню".

Боречка Пасиков: (к кому-то, закурившему трубочку с фруктовым табаком): "Кури-кури. Ты ароматизируешь нашу ситуацию"

У В.Конецкого:
...
Взяли мы в Веллингтоне старика математика, с конгресса какого-то он возвращался...
Привычка у него была - сам с собой вслух разговаривал. Сидит на пеленгаторном мостике - специально ему туда плетеное кресло поставили - и громко сам с собой разговаривает...
..."Ведь вы, милгосударь, давно заметили, что некоторые личности перед началом уже настоящей старости вдруг резко, скачком умнеют или мудреют - это уж как вам-с угодно-с. И вот тогда им начинает казаться, что все вокруг резко поглупели. А на самом деле, милгосударь, никто не поглупел. Просто окружающие как были каждый на своей полочке умности, так на ней и остались.
И вот вы, дружок, начинаете окружающих шпынять. А они еще никак не успели убедиться в факте твоего, дурак, резкого поумнения и совершенно недоумевают по поводу твоего шпыняния...
И, ясное дело, думают, что у тебя к старости характер испортился..."
...
"Вы кто, мой мальчик?"
"Капитан", - говорю. "Интересно, капитан, вы "Илиаду" читали?"
"Нет". - "Пора", - говорит. Ведь вы уже, надо полагать, созрели".
А кто знает: созрел или нет? Черт его знает
"Вероятно", - соглашаюсь. "Вам сколько, мой мальчик?" - интересуется.
"Полста", - говорю, - надо думать: созрел". "Вот и почитайте, - замечает куда-то уже в сторону. - Почитайте, мой мальчик, Гомера или Данте..."
....
Я, наконец, вспомнил, кого он мне смутно напоминал все время нашей встречи. В блокадную зиму у нас был учитель, математик: "Дети, простите меня, я буду объяснять только один раз: у меня нет сил, дети". Он умер у доски, записав на ней каллиграфическим почерком задание.
...
- Смерти очень боитесь?
- Смерть? Конечно, все чаще думаю о ней. Но я и всю жизнь думал. Понимаете, нет "я". Есть "мир плюс я". Есть только эта система, эта сумма. Когда умру я, изменится и весь мир, ибо нарушится сумма.
Таким образом, я буду существовать и дальше самим этим изменением.
Конечно, страшно. Но не очень. Нет, не очень.

Пять пунктов.
1. Хочешь ты того или нет, надо осваивать все более сложную деятельность.
2. У тебя есть опыт, ценности, убеждения, догадки. Это надо кому-то передавать. У тебя должны быть как бы ученики. И ты должен знать, что они есть.
3. Надо проводить грань: между теми, кому можно это передать, и теми, кому нельзя - "инвалидами". "Инвалидам" надо врать. А передать им ничего невозможно.
4. Нельзя терять чувства бессмысленности происходящего. Ты играешь.
И из мира ничего не вытекает.
И ты - одинокий человек.
И первые три пункта условны.
И всегда надо помнить о смерти.
И надо не отчаиваться по поводу смерти.
Надо быть мужественным человеком.
5. Надо заботиться о справедливости - если это не противоречит первым четырем пунктам.

Одно из следствий творческого кризиса - проблема с самоидентификацией.
Когда долго ничего не создаешь, уходит понимание того, кто ты есть на самом деле.
Созидай, товарищ. И будешь знать, кто ты такой.