К годовщине смерти М. Лермонтова
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Убит я буду днём.
Но ей еще гореть мерцающим огнём
В сияньи духа воспалённых строчек.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит, сомнений не тая...
Но расплавляя безысходность бытия,
Мне будущее славное пророчит.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Божественный мой дар
Судьбу воспламенил... и дьявольский пожар,
Ее, лаская, жжёт... и в ней клокочет.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Дурманит, словно хмель.
Вся жизнь похожа на безумную дуэль.
И мне покинуть жаль её не очень.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит, желаньями полна...
И не поймёшь её – что чувствует она?
Быть может, плачет... может быть, хохочет...
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Нет, жизни мне не жаль...
Но грустно сознавать, что горькая печаль
Тебе, мой друг, жизнь сделает короче.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит печалью прошлых дней;
И бродит по стене волнение теней,
Как дух-скиталец многих одиночеств.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Предчувствия стрела
Давно пронзила грудь – и радость умерла,
А сердце жить без радости не хочет.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит... И тихо слёзы льёт...
И вверх стремится, вверх – ей хочется в полёт,
Сквозь мглу условностей и оболочек.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Я видел наяву,
Как был уже убит... Но всё ещё живу –
Свинец в груди и рана кровоточит.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. Я скоро буду нем...
Однако, честь дороже лучшей из поэм...
А выстрел неизбежный будет точен.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит. И в трепетном огне
Я буду... если не забудешь обо мне,
И не погасишь воспалённых строчек.
Свеча последняя моей последней ночи
Ещё горит...
На белом платьице чёрные горошины,
Чёрные, а всё равно хорошие.
Девочка-девочка, не нужно вздохов.
Все привыкли, что чёрное плохо,
Что белое – хорошее, белое – чистое.
Чистоту, наверное, нужно выстрадать.
Платьице белое в чёрную горошину.
На свете немало людей и хороших.
И рядом с теми, что «ну их к бесу»,
Немало таких, что в душу не лезут.
Хорошо ли белое?.. Плохо ли чёрное?..–
Эти вопросы очень спорные.
Жених в чёрном, невеста в белом...
А, может быть, вовсе не в цвете дело?
Чёрное... белое... – лишь бы чистое.
Чистоту, наверное, нужно выстрадать.
На белом платьице чёрные горошины,
Чёрные, а всё равно хорошие.
Далёко-далёко в неведомом крае,
Где мирно лежат на земле небеса,
Нас ждут, замерев, голубые леса,
Своей красотой неземной призывая.
Идём к ним. А кто-то смеётся над нами.
Овраги ошибок на нашем пути.
Мы падаем. Но продолжаем идти,
Насмешки слепцов попирая ногами.
Упрямо и гордо, на нежность скупые,
Идём, утопая в цветах и в пыли.
На розовый край бесконечной земли
Зовут нас беззвучно леса голубые.
Когда я был в горах,
то сам видел,
честное слово,
как одна большая красивая зелёная гора
утром родила солнце.
Если б вы видели,
как все этому обрадовались.
Все горы вокруг
(кроме одной)
улыбались,
все деревья
смеялись,
а несдержанная горная речка
хохотала и прыгала от радости.
Но одна гора,
тоже большая,
не обрадовалась рождению солнца.
Она была какая-то серая
и на ней ничего не росло.
И вместо бровей у неё были серые тучи,
которые всё время хмурились.
Видно было, что она всем недовольна.
А солнце поднялось высоко в небо,
увидело недовольную серую гору,
опустилось к ней
и спросило:
«Чем ты недовольна?
Что тебе нужно?»
«Мне нужно тебя», –
мрачно ответила ему гора.
И доброе солнце
село прямо на её вершину.
И тогда
злая жестокая гора
на глазах у всех
съела солнце.
И тёмно-серые тучи
поползли от неё
и закрыли всё небо.
И небо
заплакало.
По щекам гор потекли слёзы.
Несдержанная горная речка рыдала.
А я заснул.
И мне приснилось
живое горячее солнце,
которое растопило холодную мрачную гору
и сделало из неё
весёлое голубое озеро.
А потом
я проснулся.
Противная злая гора стояла на своём месте.
Всё было серым и мрачным.
Видно было, что все опечалены.
Но все молчали.
Кроме несдержанной горной речки,
которая ругала всех.
И меня тоже.
За что?
И вдруг стало светло.
Всё вокруг засверкало.
Все оглянулись.
Большая зелёная красивая гора
снова родила солнце.
Если б вы видели, сколько было радости.
Но потом
все притихли
и задумались.
Ведь ужасная серая гора
может опять слопать солнце.
Не сознавая сущности явлений,
Без риска заползая в виражи,
Я обречён в шеренге поколений
Тащить свой крест бесчестия и лжи.
Грех первородный принял я по праву;
К нему прибавил вдоволь и своих...
Жизнь сладкую, как горькую отраву,
Всё пью и пью... И каюсь за троих.
Уж одурманен; но наполнен кубок –
Всемилостив всё ведающий Бог.
Жаль душу, исковерканную грубо,
А жизнь могу оставить под залог.
Но что дадут мне за неё с любовью
Радушные мои ростовщики? –
Немного мелких мук средневековья
И право на лобзание руки?..
Желая жить по Заповедям Божьим,
Но с древа райского плоды познанья грызть,
Я понял, что меж правдою и ложью
Всегда стояла и стоит корысть.
Всё продаётся. В лицемерном зное
Софитов – блеск речей. Бросает в дрожь,
Когда без грима вижу правду злою
И доброй разукрашенную ложь.
В свидетели ложь с правдой призывая,
Корысть их бьёт наотмашь по лицу.
О, правда грешная! О, ложь святая!
Что истинно – лишь ведомо Творцу.
Корысть всевластна; разные обличья
Лишь надевает. Может быть, и я
ОТКРОВЕНИЯ БЛЕДНОЙ МОЛИ1
Я червячком явился в этот мир.
И крылышки, какие-никакие,
Но выросли и вознесли на пир
К моим браткам2 в мгновения лихие3.
Сначала жрал какое-то тряпьё,
Объедки высших званьем и породой;
А пообжившись, глянул: ё-моё –
Навалом многослойных бутербродов.
И всё: овчина, шевиот, мохер,
Носков разнообразье и мундиров.
Я ем и ем. И пусть хозяин – мэр –
С трибун болтает, не заметив дырок.
Заматерел, заметней стал других;
Росточком, правда, мал; и (между нами)
Ещё я вздрагивал на каждый чих;
Но принят был в бригаду дружбанами4.
Пир от зари гудел и до зари;
По пьяни за меня тянули мазу5.
Сказали: «Будь! И сколько хочешь жри…
Но крыльями не дёргай без наказу».
Да, царь я моли. Влезть бы в капюшон,
Упрятаться б в носке. Но с поля боя
Не убежать. Я чую, что смешон.
Но как они мне кланяются в пояс!
Ко мне слуга, бормочет: «Ай-ай-ай,
Ох, Вашество, скрепить бы наши скрепы».
Я к паханам6. Они мне: «Ну, давай».
Вокруг шуршат: «Да это же нелепо».
А я – такой, весь из себя, – сижу,
Поэзия. Изобразительное искусство. Политика.