Что там? – счастье?.. беда ли?..
Бед не надо... Не надо!..
Но в тревожные дали
Вечер ветреный падал...
Что там – счастье, беда ли –
Только горы видали...
Но совсем погасли дали...
И всё пленила ночь.
Стынет небо в слабом блеске
Звёзд спокойного волненья...
Серебристых листьев всплески...
Тишины оцепененье...
Ласка призрачного света
Не теплее синей тени,
Потому что ласка эта –
Лишь свечение сомнений.
Но спокойного волненья
Мне не надо. Мне не надо!
И холодного свеченья
Мне не надо. Мне не надо!
Тихо дали задрожали
Полосою голубою...
Что там? – счастье ли?.. беда ли?..
Не зовётся ли любовью?..
Свет прозрачный и горячий
Растопил оцепененье...
И цветы от счастья плачут...
И на всём улыбка пробужденья.
Пробужденья.
Теперь я тобою покинут, Ассоль.
Как листик последний, сорвавшийся с дерева,
Ушла ты. И сердца щемящая боль
Никем никогда быть не может измерена.
Тяжёл от сомнений, на тропке степной,
Облитый закатом, болваном* из меди я
Стою, сознавая: покинутый мной –
Моя, неизведанной силы, трагедия.
______________________________________
* здесь в значении истукан, идол
Всё началось
с розовой радости раннего утра,
скоро утонувшего
в голубой грусти дня.
Тучи чёрной чёрствости
упали серой скукой дождя.
Но и её поглотила
жёлтая жалость солнца,
сама погибая
в лазурной любви неба.
Сиреневое счастье вечера
растворилось
в его оранжевом отчаянии;
а оно,
успокоившись
в багровом богатстве своём,
было погребено
в синей скупости ночи.
Нет!
Всё началось
с фиолетовой фантазии.
Я увидел море.
И меня поразило, что под мрачным
тёмно-серым небом
оно было светлым;
как будто светилось изнутри,
как глаза, переполненные верой в добро,
в которых угадывалась
тихая
светло-зелёная радость...
а, может быть,
тихая
светло-синяя грусть.
И вдруг по морю,
распластав свои
необъяснимого
светлого цвета
крылья,
поплыла-полетела
сказочной птицей
улыбка.
В испуге
по небу заползали тучи,
плотнее его закрывая.
И улыбка исчезла.
Но подобная музыке дивной,
прозвучавшей однажды,
в душе поселилась
навечно.
Солнце уже проснулось,
но ещё не встало.
Зелёный ковёр сочных трав
вдали голубел,
растворяясь в свежести утреннего воздуха.
Ромашки,
широко раскрыв глаза,
удивленно разглядывали мир.
Влюблённые маки
тянулись к небу жаркими алыми губами.
Тихие росинки,
дрожа от волнения,
ждали солнца,
чтобы подарить ему
драгоценности своих сердечек.
А над всем этим –
человек.
Большой и сильный.
Голос его –
сочный и глубокий,
как будто вобравший в себя
всю свежесть этого утра,
заворожил меня.
«Мир
огромен
и загадочен.
А для тебя мир –
это то,
что лежит пред тобою открыто,
не прячась
в слова,
и поступки,
и мысли,
как это прозрачное утро,
в котором ты слышишь
нежную музыку
твоей,
никому
(и тебе самому)
неведомой,
хотя и открытой,
души.
Ты –
та же ромашка,
удивленно разглядывающая мир,
тот же мак,
тянущийся к небу губами,
та же росинка,
с волнением ждущая солнца.
И ты можешь быть затоптан
ногой человека,
что здесь прошагает,
согнувшись под тяжкою ношей своего равнодушья,
не заметив тебя
и душистого мира,
которым наполнено сердце твоё.
Мир
бесконечен,
загадочен
и неизведан,
хотя и открыт, как твоя душа.
Твой маленький мир прекрасен.
Но нужно идти познавать мир,
который везде.
Иди.
И ты увидишь
голубую реку,
что бежит, улыбаясь,
и услышишь,
как ей признаются в любви,
не утратив надежд,
камыши.
А она
Маленькою каплею
Беспрерывно мчусь,
Подымаясь, падая,
В океане чувств.
Гордые, высокие
Волны – мой кумир.
Радостью движения
Наполняю мир.
Если меня – капельку
Выловить в стакан,
Так же будет пениться
Бурный океан.
Но исчезни капелек
Весь несметный рой,
Океана б не было
На земле сухой.
Я с волной высокою
В поднебесье мчусь,
Маленькая капелька
В океане чувств.
Меня растворило солёное море,
меня выпило синее небо;
от меня осталось только сердце –
на шалунье-волне розовый листочек,
которое принадлежит и тебе.
Взглянуло на него яркое солнце
своим раскалённым взглядом –
и засверкало сердце
маленьким солнечным бликом...
и потерялось
в блистающем царстве таких же.
Не пытайся найти моё сердце,
принадлежащее и тебе тоже.
Если ты и найдёшь его
среди многих собратьев,
то, склонившись над ним,
солнце яркое скроешь –
и сердце,
погаснув,
утонет.
Будто вечно был сон...
Будто не было сна...
Что-то было... Чего-то не стало...
Будто слышался слабый блаженственный стон...
Словно, быть не желая услышанным, он
Нечаянно всплыл с океанского дна...
И вновь погасила его тишина,
Чёрным накрыв покрывалом...
Что-то было... Чего-то не стало...
Тихо вздрогнул рассвет...
Улыбнулась заря,
Протянув золотистые руки...
Ночь ещё повторяла неясное «нет»...
Но слепил её нежный лазоревый свет,
Мечтой всеобъемлющей ясно горя,
Разлившись в поля, и в леса, и в моря...
Встречею после разлуки
Протянув золотистые руки.
И звенят небеса.
Счастьем весь обуян,
Мир огромный собой переполнен.
На травинках дрожит, замирая, роса...
Вдруг – безверие туч. И громов голоса
Уж режут сомнений неясный туман.
Тут ливни надежд. Тут любви ураган.
Ложь ослепительных молний.
Мир огромный собой переполнен.
И багряный закат
Ленты рук распростёр...
Разбрелись присмиревшие тени...
Мир затих, как отцветший, в безветрие сад...
Мир затих... словно ждёт возвращенья назад...
Но гаснет земли изумрудный ковёр...
В испуге, жестокий узнав приговор,
Вечер упал на колени...
Разбрелись присмиревшие тени...
Побежала луна
Над землёй голубой,
Вдруг прорвавшись сквозь чёрные тучи.
И была так бледна, будто очень больна,
Будто силы набравшись, явилась она
О чём-то сказать... и уйти на покой...
О том, что не может назваться бедой
Счастье любви неминучей,
Вдруг прорвавшись сквозь чёрные тучи.
И луна умерла.
Безутешная ночь
Разлилась бесконечной печалью...
А в груди её билась, нелепа и зла,
Глухо, жутко вздыхая, безумная мгла.
И ночь, не пытаясь тоску превозмочь
И горько оплакав любимую дочь,
Канув под траурной шалью,
Разлилась бесконечной печалью...
А рассвет голубел,
Разгораясь мечтой,
Словно заново мир сотворяя.
Так наивно стыдлив, так безудержно смел,
Вставал мириадами розовых тел.
Забывшейся ночи ломая устой,
Гребёнкой расчёсывал он золотой
С к а з к а
Каждый человек чего-то ждет.
Потому что жизнь –
это ожидание.
А разница между людьми в том –
чего они ждут.
Однажды,
когда гордая ночь
уже спешила уйти,
не желая стать пленницей юного утра,
на тихом берегу огромного спящего моря
стоял обыкновенный маленький мальчик.
А вокруг –
серое море,
серое небо,
серый песок.
Весь мир кажется серым,
когда нет солнца.
Но мальчику очень хотелось,
чтобы
море было синим,
небо – голубым,
а песок – жёлтым.
Потому что так радостней.
Он стоял и смотрел вдаль, не отрываясь.
Он ждал солнца.
Проснулось море –
заволновалось,
переполненное ожиданием.
Встрепенулось небо.
Посветлел песок.
И вот...
появилось солнце...
Оно положило к ногам мальчика
сверкающую бриллиантами
золотую дорогу через всё море.
Море засмеялось.
Синее-пресинее море.
И небо засмеялось.
Голубое-преголубое небо.
И песок засмеялся.
Жёлтый-прежёлтый песок.
И мальчик засмеялся.
Потому что внутри у него,
словно котёнок,
гоняющийся за солнечным зайчиком,
запрыгала радость.
«Хорошо быть солнцем, –
подумал мальчик, –
только оно появляется –
все радуются».
Вдруг подул ветер,
закрутился столбом песок.
И когда он улёгся снова,
возле мальчика сидел
большой старый человек в золотом плаще,
будто сотканном из солнечных лучей.
Голова его была похожа на земной шар,
укрытый белоснежной пеной облаков.
Глаза старика были голубыми, как небо.
А на губах играла добрая солнечная улыбка.
На его коленях,
как две преданные хозяину собаки,
дремали большие, бронзовые от загара, руки.
«Здравствуй, малыш, –
Там, где-то, стоит голубая луна;
Свет призрачный тучами скован.
Под пальцами сердца вздохнула струна...
И снова вздохнула... И снова...
И вздрогнула... И заметалась, дрожа,
Чернёно-серебряным звуком
Впиваясь в меня, будто сотнями жал,
Звенящих любовью и мукой.
А где-то стоит голубая луна...
И плачет... А, может, хохочет...
Под пальцами сердца дрожала струна –
Мятежная пленница ночи.
Я пришёл к морю,
когда солнце уже проснулось,
но ещё не встало.
Море начиналось у моих ног
и нигде не кончалось –
оно уходило в небо.
Море такое огромное,
а я такой маленький.
Но я – человек.
И море заигрывало со мной.
Волна возьмёт разгон,
далеко-далеко,
от самого неба,
и бежит ко мне поздороваться:
– Здрасьте.
И снова убегает в небо.
А за ней уже другая:
– Доброе утро.
И третья:
– Пойдёмте с нами в небо.
И их так много.
И все такие ласковые.
И все зовут в небо:
– Пойдёмте.
– Пойдёмте.
– Пожалуйста.
А я подумал:
«Ведь это моя мечта».
И пошёл.
Волны подхватили меня
и понесли
быстро-быстро
в открытое море,
в открытое небо.
И свежий встречный ветер
наполнил грудь мою счастьем.
Счастьем движения.
Чайки летели за мной.
И отставали.
Плакали, проклиная своё бессилие.
Мне было жалко их.
Но я летел к небу.
Когда я оглянулся,
берега уже не было.
Со всех сторон было только море
и только небо.
И вдруг прямо из моря
поднялось огромное яркое солнце.
Оно протянуло ко мне руки.
И я вспыхнул.
И превратился в свет.
В яркий солнечный свет.
Вместе с солнцем я поднялся на небо.
Увидел, как заулыбалась земля.
И весь я наполнился счастьем.
Счастьем сбывшейся мечты.
А счастья было так много,
что мне захотелось с кем-нибудь поделиться.
Я полетел к Земле.
И в этом полёте было ещё больше счастья.
Я летел.
Я летел!
Я упал в море.
Но не исчез.
А превратился
в сверкающий на волне солнечный блик.
И, оглядевшись по сторонам,
увидел вокруг
Бежала девочка по парку,
Мелькая белым бантиком.
В травяном лесу нашла
Красного солдатика.
Так быстро-быстро бегают
Солдатикины ножки,
Солдатикины ножки
Щекочут ей ладошки.
Ей надоел солдатик ли,
Иль некогда ей было –
Она его пустила
И тут же... раздавила.
Ей, девочке, солдатик
Ведь ничего не значит.
Лежит солдатик мёртвый,
Над ним травинка плачет.
А девочка по парку
Мелькает белым бантиком.
Травинки, спрячьте от неё
Всех-всех своих солдатиков.
Ты прости-прощай, дом отчий,
Не печалься и не сетуй.
Ухожу я тёмной ночью
На свидание с рассветом.
Ухожу. Надёжен мостик
Из мечтаний паутины.
Ухожу я к ветру в гости
И к дождю на именины.
Ухожу в леса и горы
Песни петь и слушать эхо,
Заплетать печаль в узоры,
Заходиться в травах смехом.
Ухожу бродить в долины
Тишину сбирать в букеты.
Отчий дом, прости же сына,
Не печалься и не сетуй.
Счастье наполнило меня.
Потому что во мне рождались слова,
завораживающие
солнечным светом и теплом,
свободой и силой ветра,
глубиной неба,
свежестью утра.
Эти слова рождались во мне одно за другим,
слагаясь в необыкновенную сказку,
волшебную сказку жизни.
Да, я счастлив.
Я счастлив!
Надо проснуться
и написать мою сказку.
Я проснулся...
Ещё звучали последние её слова.
Ещё звучали,
удаляясь в тишину ночи.
Я погнался за ними.
Нет.
Ничего нет.
Они ушли.
Растворились в темноте.
И вдруг над самым ухом
листья прошептали: «Ищи меня».
И снова всё стихло.
Я прислушался...
Где-то совсем рядом дышала моя сказка.
Я искал её,
растопырив слепые пальцы своей души,
забираясь во все закоулки памяти.
Нет.
Ничего не могу вспомнить.
Ни одного слова.
А ведь только что я был полон ими.
И всё в них было так просто и ясно,
как ласковый взгляд.
Я искал и искал её.
И вдруг услышал: «Я здесь».
Это сказало солнце.
Я бросился к нему.
И каждое дерево на моём пути говорит: «Вот я».
И я останавливаюсь.
И каждый цветок, каждая травинка говорит мне: «Вот я».
И я останавливаюсь.
И река говорит: «Вот я».
И море тоже.
И я останавливаюсь.
И каждый человек, улыбаясь, говорит: «Вот я».
И я останавливаюсь.
Останавливаюсь,
всматриваюсь,
собираю по слову
и снова бегу к солнцу.
От дерева к дереву.
От цветка к цветку.
От реки до реки.
От моря до моря.
От человека к человеку.
Не надо.
Я тебя, кажется, понимаю.
Не надо.
Ведь сирень отцветает в мае.
Не надо.
Беречь отцветшую сирень
не надо.
Удерживать стараться тень
не надо.
День
взял на руки Солнце,
пронёс его над Землёй...
и подарил Вечеру.
А Вечер
не удержал Солнце,
уронил его;
покраснел,
стыдясь такой слабости.
Солнце,
ударившись о край Земли,
разбилось;
кровь его растеклась по всему горизонту...
и впиталась в Землю.
И Земля
стала почему-то фиолетовой.
И Небо тоже.
Ночь
раскрыла ладонь,
рассыпая Звёзды,
голубые,
как День.
Она вынесла на руках Луну,
розовую,
как Вечер.
Это
День голубой,
это
розовый Вечер
фиолетовой
сделали Ночь.
Он поднялся гордый и великий –
солнца яркий раскалённый шар.
Улыбнулся ласково гвоздике –
в её сердце маленьком пожар.
А теперь уходит он. Уходит,
унося лучи другим цветам.
Ждут его, конечно, где-то там...
Сколько знает он и сколько любит родин?
Он уходит… Он уходит… Он свободен.
Как ей боль разлуки превозмочь?
Жутко и беззвучно воет ночь.
Замерев в холодной тёмной пасти,
ждёт гвоздика солнечный восход.
И, как только к ней он подойдёт,
вспыхнет и расплачется от счастья.
Я знаю, что ты никого не любишь,
И знаю, что страсть твоих бурь без огня.
Но тем одурманен, что глаз твоих глуби
Радушно впускают к себе и меня.
Я знаю, что ты никого не любишь,
Что волны души твоей мне не верны.
Но тем восторгаюсь, что мне твои губы
Сегодня, как будто навек, отданы.
То яркое солнце, то тучи над нами.
То шепчешь: «Приди», то кричишь: «Уходи».
Но всё-таки счастлив, что можно губами
Коснуться твоей белоснежной груди.
Ты прячешь от всех своё сердце седое.
Хоть я для тебя равнозначен нулю,
Но рад, что опять повидался с тобою.
И счастлив уже потому, что люблю.
Часами глядят на тебя, каменея,
Дыханье, любуясь тобой, затая;
Но кажется мне, что никто не умеет
Любить тебя, море, так сильно, как я.
Сижу без движения и наблюдаю,
Как яркое солнце беспомощно тонет,
Как чайки сумбурной взволнованной стаей
Над во́лнами мчатся в извечной погоне.
В движеньях неистовство и нетерпение,
В их возгласах скорбь, но и радость случайная,
Во взлёте – тревога, в паденьи – стремление,
А вместе – мятежное счастье отчаянья.
И душу пронзает их тонкая жалоба,
И просит ответа, и просит участия.
Качается небо... Качается палуба...
Но где мне им взять без отчаянья счастья?
Без устали мчит за добычею стая;
И радость, и скорбь в этой страстной погоне...
А я без движенья сижу, наблюдая,
Как яркое солнце беспомощно тонет.
Стоит девочка-магнолия на тоненькой ножке,
Держит беленький цветок в зелёных ладошках;
Держит беленький цветок – нежный и невинный;
Лунный свет вокруг него тонкой паутиной.
«Подари на память мне, девочка, цветочек».
Покачала головой, отдавать не хочет.
Я не выдержал – цветок вырвал из ладошек.
А мне девочка вослед: «Брось, он нехороший».
Нехороший?.. Я вдохнул аромат всей грудью –
Того нет, что было, и того, что будет,
Только беленький цветок, нежный и невинный;
Лунный свет вокруг него тонкой паутиной.
И уставший, я заснул только новой ночью.
А проснулся... – пожелтел, умер мой цветочек.
Свет его душистых глаз навсегда засушен.
Только призрачный дурман душит меня. Душит.