Голубо-серый и немного рдяный,

Печальный вечер быстро постарел...

Он умирал... И мгла скрывала раны

Его сонат, сонетов и новелл.

И завтра, тёмно-серый иль багряный,

Воздвигнув новый поднебесный храм,

Он вновь умрёт. Но боль оставят раны

Его симфоний... и поэм... и драм...

Заманила, завела дальняя сторонушка;

Ясный затуманила пеленою взор.

Ой, ты грусть-судьба моя, дай разок, как волнышку,

Пробежаться по морю во широк простор.

Заманила, завела дальняя сторонушка;

Разнесла, развеяла песню по ветру.

Ой, ты грусть-судьба моя, дай разок, как солнышку,

Выйти в небо синее рано поутру.

Заманила, завела дальняя сторонушка

На гору высокую, бросив на краю.

Ой, ты грусть-судьба моя, не испей до донышка,

А с размаху выплесни душеньку мою –

Капельку на волнышко, капельку на солнышко.

Смеялся над угрюмой тучею
Заката раннего костёр...

Чуть впереди своих сестёр
Ольха взошла, по воле случая.
Росла стройна и зелена.
И в диве солнечного бала
Была дождём опьянена
И лихо с ветром танцевала.
Ей первой всё: и нежный свет,
И луч палящего светила,
И дуновения привет,
И урагана злая сила,
И зависть тайная сестёр,
И боль, и радость – неминучие...

Смеялся над угрюмой тучею
Заката раннего костёр.

Была стройна и зелена...
И жизни радовалась много...
Но строгостью всегда сильна
Любовь причудливого Бога.
Высокий ствол уже не прям...
И ветви одичало сухи...
Но гордый вид ещё упрям
Печальной и больной старухи.
Стоит она одна над кручею,
Чуть впереди своих сестёр...

Заката раннего костёр
Смеётся над угрюмой тучею.

Ты говоришь, что в огромной Вселенной
Даже песчинкой человек не значится;
Ты говоришь, что мы в Мире мгновенны,
Что жизни и смерти – лишь Мира чудачества.

Но разве Мир – Рок, отдающий приказ:
«Умри, человек» иль «Живи и здравствуй»?
Мир мириадами звёздочек-глаз
Смеётся, когда я бываю счастлив.

Он дышит в тебе и во мне – весь он в нас.
Мир – не пространство, в котором пусто.
Мир мириадами звёздочек-глаз
Плачет, когда мне бывает грустно.

Кто-то шепчет: «Зачем тебе жизнь?
Что тебе в её жгучем горении?
Откажись от неё, откажись.
Счастье – миг, остальное – смятение».

Замурованный наглухо в жизнь,
Я живу её счастья мгновением.

Твои глаза сказали «да».
И словно тронули струну.
А ты упряма и горда –
Ты не смогла промолвить «да»,
Глаза, не ведая стыда,
Тебя предав, сказали «да».
Теперь ты у меня в плену.

Тебе не вырваться из плена –
Стена из глаз, из губ, из рук.
Ты растечёшься в моих венах,
Ты будешь вдох мой, сердца стук.

Отходит твой поезд.

Объятья и слёзы –

кому-то.

А мне –

лишь:

«Пиши».

И вдруг

зазвучали

глаза,

как колёса

вагонов,

на ритмах души:

«Люблю тебя.

Слышишь?

Люблю тебя.

Слышишь?!

Люблю.

Не молчи.

Не молчи!»

Умчался твой поезд.

Колёса всё тише

стучат...

И смолкают в безмолвной ночи.

Я
и зеркало.
То есть –
я
и я.
У каждого тишина своя.
У каждого темнота своя.
Друг перед другом –
я
и я.

У меня сигарета
и у меня сигарета.
Спрячу её –
никого нету.
Ни меня,
ни меня.
Ни огня,
ни огня.

Огонёк сигареты –
зрачки, как трубы.
Огонёк сигареты –
добрые губы.
Ещё затянулся…
Ещё раз…
И снова –
лицо в темноте,
как в тишине слово.

Огонёк сигареты.
Дымок кривой.
Вглядываюсь пристально
в себя самого.

Слушай, я!
Что за кислая мина?
Давай говорить,
как мужчина с мужчиной.

По моим глазам
нелегко разгадывать –
давай-ка сам
душу выкладывай…

Огонёк сигареты.
Дымок кривой.
Я
и я.
И нет никого.

Огонёк сигареты.
Раз…
Два…
Три…
Вот – душа моя.
Смотри.
Смотри!
Видишь какая?
Руками не тронь!
Поздно – схватил я.
А это – огонь.

Огонёк сигареты
звёздами в стороны.
Быстро склевали их
чёрные вороны.

Дёрнулся в судороге
дымок кривой.
Темь.
И тишь.
И нет никого.

Темь
и тишь
свалились глыбой.

Спички…
Спички…
Спички найти бы.

Я любовь свою нарисовал.

А потом вместе мы её стёрли.

Остался лишь след… И пустые слова

Жмутся комками обидными в горле.

Жутко мне в сомнении бредовом.

Болен я. То жарко. То озноб.

Мне б глоточек неба голубого.

Мне бы правду влажную на лоб.

Я помню раннею весною

Берёз неудержимый смех...

Их взгляд, наполненный тоскою...

Их руки, рвущиеся вверх.

О, как легко они просили

Любви у неба без стыда.

И чувства их великой силе

Я позавидовал тогда.

Теперь, в довольстве тёплом лета,

Обогащённые листвой,

Они шумят... А песнь их спета

Далёкой раннею весной.

Одолевает их томленье...

И скукой вызванный каприз...

И округлились их стремленья.

Желанья увлекают вниз.

Как будто что-то между строк,

Во сне, перед рассветом,

Нарисовал себе Мирок,

Не ведая пути.

Потом еще в какой-то срок

Добавил красок в это;

Убрал мосток,

Чтобы не смог

Никто туда войти.

В моём раскрашенном Мирке

Волшебная погода.

Там на забывшейся реке

Такой нездешний свет.

Но ни вблизи, ни вдалеке

Нет сторожа у входа;

В моём Мирке,

Как в ветерке,

И входа даже нет.

Но вот однажды пил вино;

Да видно, выпил много –

И в забытьи открыл окно,

Не погасив свечу.

И ты влетела... Всё равно

Мирок мой не потрогать.

Так пей вино

И заодно

Любуйся не хочу.

Как хорошо... Так одиноко...

Такой покой... Мой ветхий плот

Болтается, не зная срока,

Быть может, задом наперёд.

На нём лежу глазами в небо –

Полумудрец, полупростак –

И думаю: разжиться где бы

На хлеб, на сало, на табак.

Я думаю: о лжи... и чванстве...

Любви... мечтах... борьбе за власть...

И мысль моя плывёт в пространстве,

Собою насладившись всласть.

Как хорошо... Так одиноко...

Такой покой... Шумит поток...

Жужжит пчела... И без пророков

Она находит свой цветок.

И вдруг подумал: что ж Всевышний,

Придумав связь «Цветок-Пчела»,

Насотворял и разных хищных?

Зачем с Добром наделал Зла?..

Приветно ясень клонит крону;

И мчит свободная река...

И жить охота по Закону

«Цветка-Пчелы – Пчелы-Цветка».

Солнце медленно опускалось.
На него уже можно было недолго смотреть.
Хотя оно оставалось ещё огненным,
ярко полыхающим,
но теперь было ясно ограниченным
на фоне нежно-голубого неба.
И не жгло.
Но накалённый за́ день воздух
давил своей жаркой тяжестью.
С горизонта
навстречу солнцу
поднималась сиренево-серая лёгкая грусть.
Тени ещё были совершенно уверены в себе.
Солнце опускалось всё ниже и ниже,
тихо краснея.
Всё выше и выше поднималась грусть.
Её лёгкая сиреневость
всё больше и больше уступала тяжёлой серости.
Они встретились –
ярко багряный,
чётко очерченный,
но ещё горящий внутренним жаром,
шар
и грусть,
почти совсем серая,
утопающая в темнеющей безнадёжности.
Тени потеряли свою уверенность.
Израненное серостью,
окровавленное солнце
тихо умирало...
И вот его уже нет.
А неподвижный воздух
всё ещё давит своей жаркой тяжестью.
Серость.
Всепобеждающая тёмной безнадёжностью серость.
Скоро ночь.
Принесёт ли она желанную прохладу?

Отлив, как слезинку от Берега Слёз,

Меня в океанские дали унёс.

И полный отчаянной радости вал

То брал меня в выси, то в бездны швырял.

И яркие молнии музыки злой

Мне в сердце надежду вонзали стрелой;

И мчалось оно, оседлав ураган,          

Не чувствуя боли отравленных ран.

И плакали птицы. И гром хохотал...

Катясь необузданной радостью, вал,

Не зная преград, не внимая богам,

К неведомым мне уносил берегам.

Он мчался, уверенный в силе своей,

Как тысячи тысяч вихрастых коней...

И в Берег Сомнений на полном скаку

Он врезался... и... превратился в тоску...

И слабый совсем, как вечерний восток,

Он лижет печальный лежалый песок...

Родившийся шумным, теперь молчалив,   

С надеждой зовёт, изнывая, отлив,

Чтоб снова, уверившись в силе своей,

Помчаться, как тысячи тысяч коней,

В сверкании молний, внимая громам,

К другим и неведомым мне берегам.

Скрываясь от зноя,

Тоскуя во мне,

Померк, мучаясь, день.

Стена предо мною,

И тень на стене,

Моя чёрная тень.

В ней что-то клокочет,

Дрожит... И она

Кричит: «Я наяву.

Не в лунности ночи,

Не в странности сна –

В тебе только живу».

К ногам припадая,

Грузна от обид,

В себе боль затая:

«Тебе лишь верна я, –

Она мне твердит, –

Твоя. Только твоя.

Неясным волненьем

В тебе растворясь,

Уйду тихо к утру.

Твоё вдохновенье,

Твоя ипостась –

С тобой вместе умру».

И тучи бежали, и солнце бежало;

А ветер горланил, что скорости мало,

И в разные стороны гнал их с ухмылкой,

Лукаво клянясь им в любви своей пылкой;

И мнил себя умным, и мнил себя сильным...

А солнце взирало с улыбкой умильной

На тучи и ветер спокойно и вяло...

А снизу казалось, что солнце бежало.

Где вечную игру с песками

Ведёт неверная волна,

Лежит большой и грустный камень,

Всего изведавший сполна.

Лежит, завидуя вершинам

Высоких гор. И горд, и тих...

А море по его морщинам

Потоки катит слёз своих...

Но всё ведёт игру с песками.

То вял, то страстен волн подъём...

Лежит большой и грустный камень

На сердце крохотном моём.

Тяжёлые тучи, как мрачные мысли,

Мятежной грозой надо мною повисли...

И молния взмахом оленьего рога

Мне сердце пронзила мгновенной тревогой...

Громов барабаны сыграли страданье...

И замерло всё в духоте ожиданья...

И сон подползает коварно-змеист...

Вдруг – капля задела испуганный лист...

И снова всё стихло, накрытое тенью

Беззвучно дрожащего оцепененья,

Что давит немыслимой тяжестью буден.

Пусть что-нибудь будет; пусть будет, что будет.

И солнце прорвало угрюмые тучи,

Горланя о счастьи любви неминучей;

И воздух наполнил и шумом, и звоном

Сверкающий ливень, пропахший озоном;

Принесший и свежесть, и лёгкость стремленья,

Как ясное после раздумий решенье.

Как будто душа и не знала печали,

Как будто в ней вечно рассветы вставали.

Как будто молящий беспомощным взглядом,

Смятеньем отчаянья снова объятый,

День, чистый и ласковый, вовсе не падал

В красный огонь пепелящих закатов.

Как будто душа и не знала сомнений,

Как будто в ней вечно цветенье сирени.

Как будто сирень лепестков не роняла

Слезинками нежной безмолвной печали;

Как будто, склонившись безвольно, устало,

Цветы, вдруг состарившись, не умирали.

Как будто душа и неверья не знала,

Как будто в ней вечное жило начало.

Как будто всё в жизни, что после случалось:

Жестокость обмана, коварство измены,

Пришедшая с ними слепая усталость –

Лишь страшного сна нереальные стены.

Но трезвостью всплыло из памяти ила –

Печали, сомненья, неверье – всё было:

Дни, павшие пеплом тревожных волнений,

Цветы, победившие смертью усталость,

Измен и обманов холодные тени, –

Чтоб счастье таким безграничным казалось.