Лес был пронизан алой далью;

И ты, волнуясь, как закат,

Своей прозрачною печалью

Переполняла листопад.

И опустила покрывало

Над нами нежность, – в том шатре

Ты листья мёртвые сжигала

На встрепенувшемся костре.

Мой взгляд, от чувства обессилев,

Беззвучным криком плыл в тиши,

Как будто листья эти были

Частицами моей души.

А листик, вспыхнув словно радость,

Смеясь, взвивался над костром

И плавно... тихо... мягко... падал

К ногам ажурным серебром.

Хочу, когда, как эти листья,

Умру от счастья и тревог,

Чтоб огоньком взметнулся ввысь я

И серебром на землю лёг.

Чтоб стая птичья надо мною

Вплелась в ветвей чудну́ю вязь.

Чтоб тих лежал я и спокоен,

Но каждой жилкою светясь.

Чтоб лес пронизан был закатом.

Чтоб мир огромен был... и мал.

Чтоб кто-то, нежностью богатый,

Меня в костре души сжигал.

Сыплет с дерева лист багряный,
Стелет под ноги мягкий ковер.
Я, как тихий листвы разговор,
Для тебя непонятно-странный.
Сыплет с дерева лист багряный.

И любой – посмотри под ногой –
Будто точно такой же, как рядом;
Но вглядись в них внимательным взглядом –
Ни один не похож на другой.
Каждый лист – посмотри под ногой.

Очень жаль, что тебе не понять,
Как меня, так и песни ветра,
Плач дождя или смех проспекта,
Иль багряной тиши благодать.
Очень жаль, что тебе не понять.

Засыпаю, улыбаясь, –

все заботы к чёрту.

Просыпаюсь –

под окном

листья... листья мёртвые.

Вечером смеялись,

о любви шептали...

Что мои заботы?

Что мои печали?

Да мои невзгоды

все

и неудачи

рядом с этой смертью

ничего не значат.

А на небе так же

ярко солнце светит,

и живые листья

соблазняет ветер,

и живые

шепчут

и дрожат от страсти,

и живые жаждут

солнца,

ливня,

счастья.

«Что такое счастье?» –

я спросил однажды.

Листья мне сказали:

«Утоленье жажды.

И большое счастье –

скрыть тебя от зноя».

Счастье моё, счастье –

вот оно какое.

Скорбный дождь

рыданье покатил по крыше.

Где ты, моё счастье?..

Тише, сердце,

тише.

В небесах тяжело и дождливо.

В предрассветье – меж ночью и днём –

Утомлённая старая ива,

Шепчет мне: «Подождём… Подождём…»

А чего ещё ждать? – Всё уж было

В заколдованном Царстве Теней.

Но какая же чудная сила

Дышит верой спокойною в ней?

Я ведь тоже дышал сладкой верой –

Мнимой силой лукавых идей,

Утонувшей в безрадостно серой

Безнадёжности долгих дождей.

Но с надеждою неторопливо,

В предрассветье бродя под дождём,

Утомлённая мудростью ива

Шепчет мне: «Подождём… Подождём…»

Снова небо потонуло

В пепле выгоревшей веры;

Нет спасенья от разгула

Мыслей сумрачных и серых.

Нет спасенья от волнений,

Нет спасенья от покоя,

Как от зла неясной тени,

Прилипающей тоскою.

Как от зла избитых истин

Шомполами пустословья...

Только ветер небо чистить

Может силой и любовью.

Только ветер может серость

Разогнать куда подальше,

Чтобы солнце встало верой,

Не сгорая в лжи и фальши.

Чтобы солнце встало...

Ещё деревья зелены...

Дожди... И солнце в промежутках...

Но ночи уж давно длинны...

И днём в душе темно и жутко.

Смешались, как в неясном сне,

Дни, ночи, осени и лета...

И кто-то жалобно во мне

Рыдает, не найдя ответа.

Он болен, немощен и стар;

На нём надежд сума пустая...

Но полыхает в ней пожар,

Меня безжалостно сжигая.

Чему ж гореть в пустой суме?..

А, может, там осталось что-то?

И вот уже снуют в уме

Надежды с яркой позолотой.

Ещё деревья зелены,

И меж дождями солнце светит...

А все надежды сведены

К одной – единственной на свете.

Снова холодно и сыро.

Ноют шрамы старых ран.

Над моим притихшим миром

Расползается туман.

Всё он сузил, всё сомкнул он,

Серость влил в глаза души

И сплошным беззвучным гулом

Ясность мысли заглушил.

Удушающим законом,

Равнодушен и спесив,

Он повис. В нём сказки тонут,

Никого не удивив.

Ничего не требуя, не ворча,

Мне себя отдавая, горела свеча.

Горела так трепетно, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

Сгорела свеча... Но всё так же дыша,

Над смертью её пламенеет душа,

Дрожа от волненья, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

Сжимаются чёрные пальцы в замок.

Но, вырвавшись, снова горит огонёк,

Дрожа от волненья, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

Уж небо светлеет... И вот из-за туч

Прорвался ликующий солнечный луч;

В окно заглянул и спросил: «Что у вас?»

Огонь улыбнулся и, вздрогнув, погас.

За моим окошком

дикий виноград,

за моим окошком

листья говорят.

Говорят, что ветер злой

не за горами;

говорят про осень

красными губами;

говорят, что солнца

нет вкусней, чем в мае

(жаль, что языка их

ты не понимаешь);

говорят, что тучи

выкрали луну

(я тебе дословно

всё переведу);

говорят, что лучше

ливня нет напитка;

говорят, что скоро

у них с ветром битва,

что сильнее ветер,

но они отважней,

что они готовы

к этой битве каждый.

И что будет страшной

и жестокой битва,

что их срежет ветер

словно острой бритвой,

что он их задушит

в ледяной ладони,

что их по дорогам

пленными погонит.

Что они восстанут.

Что они повсюду

праздновать победу

майским утром будут.

За моим окошком

дикий виноград,

за моим окошком

листья говорят.

Снова осень

асфальты зеркалит.

Сколько их было?..

Всё осени…

осени…

Пусть это

капли росы в бокале,

пусть обиды все

мы отбросили,

пусть я влюблен,

снова полон надежды,

пусть сам себе

я сейчас не товарищ…

Ну, отведи меня

в тёплое «прежде» –

большего ты

никогда не подаришь.

Когда-то я строил дворцы из песка,
И слово любви сорвалось с языка;
А ветер его подхватил и помчал
Куда-то к началу начала начал...

Однажды беспечно, грозя не всерьёз,
Я слово сквозь зубы со зла произнёс;
С ним ветер, коварен и мрачно свинцов,
Понёсся к концу окончанья концов...

Шло время... Седела моя голова.
Давно позабыл я про эти слова.
А ветер все годы – в начале начал,
В конце всех концов – терпеливо молчал.

Он выбрал момент, подходящий и злой, –
Пронзил меня, словно прозренья стрелой,
Моими словами.
                            И я увидал:
Концы всех концов, все начала начал,
Глубины глубин и высоты высот,
Уродства уродств и красоты красот,
Пути недалёких и дальних дорог,
Тревоги, встревоженных словом тревог,
Печали печалей, разлуки разлук,
И муки, сжимаемых муками, мук,
Надежды надежд, веры множества вер,
И меры всех зримых и мыслимых мер...

И гулко забились мне в грудь и в виски
Любовь всей любви и тоска всей тоски.

Почувствовал я все потери потерь...

На ветер я слов не бросаю теперь.

Лица,

лица...

Ноги,

ноги...

Днём

я теряю себя

среди многих.

В сутолоке улиц

и между

прочим.

С собою встречаюсь я

только ночью.

Лежу

и смотрю на себя,

не мигая.

Думаю.

Спорю.

Хвалю.

И ругаю.

То в пыль превращаюсь,

то в прелесть долин.

Слуга своим чувствам...

и их властелин.

Вдруг

чувствую,

мной

темнота озарилась,

и я наполняюсь

какою-то силой.

Заполнены

грудь моя,

рот мой

и уши

чем-то

невесомым,

безвоздушным.

Открыта ладонь моя –

в ладони тоже

что-то такое –

ни на что не похожее.

И я становлюсь

всё огромней,

огромней...

Что потом –

ничего не помню.

Вижу, проснувшись,

день

Приснилось мне

престранное пространство...

Небеспредельное –

наоборот,

его невидимые стены ограждали.

И там

теснилось

множество

людей,

животных

и растений

разных...

Их всех соединяла жизнь одна,

как будто каждый продолжал другого.

И звуки,

издаваемые ими,

и их поступки  

сливались

в общий гул...

и тишину...

волненье...

и покой...

в Добро...

и Зло,

переходящие друг в друга.

Свобода

людей дурманила,

витая над ними,

как фимиам, ласкающий их ноздри...

Но видно было,

что свободна

в пространстве ограниченном

лишь мысль.

Их Гордость

побеждала Страх...

Но Совесть

раболепно уступала

стяжательству безумного Тщеславья.

Вера,

спускаясь облаком,

окутывала их,

но изумлённая,

растаяв,

исчезала,

Могу смешить, как грустный мим.

Величество без платья* –

Смешно, конечно. Быть смешным

Не для меня занятье.

Споткнувшись, в грязь упав лицом,

И мгле дивясь, как чуду,

Могу не видеть, но слепцом

Я не был и не буду.

Как все земные, уязвим,

Немую хитрость змея

Могу не слышать, но глухим

Быть просто не умею.

Темно ли в мире иль светло –

В душе несу свечу я.

Могу не понимать, но Зло,

Как запах дёгтя чую.

Лишь так подумал – вдруг огнём

В лицо дохнув безгрешно,

Мне кто-то в облике моём

Сказал, гордясь усмешкой:

«Не видь, не слышь, не понимай,

Смеши всё мирозданье...

В твоей душе и ад, и рай,

Вина и оправданье.

А честь и гордость – только дым».

Но я ответил строго:

«Могу смешить, но быть смешным

Я не люблю. Ей-богу».

_______________________________________________________

*«Новое платье короля»— сказка датского писателя Ганса Христиана Андерсена.

Фраза мальчика, разоблачившего «наряд» короля, — «А король-то голый!» — стала крылатым выражением. Её употребляют, когда вскрываются какие-то неприглядные или не соответствующие действительности свойства обсуждаемого человека или объекта.

О, память, где твой пыл?

Весны

целебный яд?..

Я всё уж позабыл,

лишь сны

во мне болят.

А в этих снах цветных

тоски

забытой сок.

Но прячутся от них

куски

души в песок.

Неверен он и лжив...

Умчусь

в бредовом сне...

Над пропастью во ржи

без чувств

скитаться мне.

О, память, где твой пыл?..

Всё просто... и сложно; и свято... и грешно;

Близки... и далёки душа и кровать.

Тебя до конца не пойму я, конечно;

Меня – даже сам не умею понять.

Я словно из нервов – без крови, без лимфы;

Живу на потеху бездушным богам.

Тобой, как цветком, несерьёзные нимфы

Играли, швырнув к человечьим ногам.

Приятно тебе любоваться собою –

Бросай тебя в пыль, но цветком назови.

А я так недорого, в общем-то, сто́ю –

Лишь несколько вечных мгновений любви.

Мы сходимся в чём-то... во многом не схожи.

Кто знает – в ком больше, в ком меньше огня?..

Твоих идеалов «прокрустово ложе»*,

Боюсь, велико... иль мало для меня.

И боги не знают, как счастье безмерно,

Хоть могут задуть моей жизни свечу.

Ты тоже бываешь счастливой, наверно.

А я по частям ничего не хочу.

___________________________________________________

*Прокруст – в древнегреческой мифологии прозвище великана-разбойника, который насильно укладывал путников на ложе и тем, кто был больше его размеров, обрубал ноги, а малорослых вытягивал до размеров ложа.

В переносном значении «прокрустово ложе» — искусственная мерка, не соответствующая сущности явления.

В свинцовой мгле, в час поздний, но и ранний,

Когда неясность брезжит впереди,

Во мне клокочет боль воспоминаний,

Как тяжкий вздох, задержанный в груди.

Его не волен выдохнуть однажды

В беспамятства потоки. C’est la vie*.

Мне долго умирать от жгучей жажды...

Иль захлебнуться капелькой любви.

                     _____________________________________

                     *в переводе с фр. — «Такова жизнь».

Сквозь тучи слабый свет сочится…

Мерцая в сумрачной волне

Потоков пепельного ситца,

На небе возникают лица,

Любимых вновь являя мне.

Они с любовью и с укором

Глядят с тревожной высоты...

И жутко мне под этим взором,

Тоска и боль сплелись в котором

Со сладкой радостью мечты.

Сквозь тучи свет виной сочится...

То ль наяву, то ли во сне...

В потоках ветреного ситца

Я вижу призрачные лица,

Свою любовь даривших мне.

Так велика твоя любовь ко мне,

Что ты мне лжёшь. Но я терплю. А ты же

Всё лжёшь и лжёшь. Ведь даже в чудном сне

Себя таким безгрешным не увижу.

Таким большим и сильным. Ложь не множь.

Откуда же во мне такая сила?

Не надо лгать. Я презираю ложь.

Но хочется, чтобы всегда так было.

Закрыл я сердце и когда-то

Стал ироничен и умён;

А нервы стали, как солдаты

Средь сникших вражеских знамён.

Но старая открылась рана,

Прорвав условность пустоты,

Когда негаданно-нежданно,

Как сон, мираж возникла ты.

Забылись муки и потери –

Я снова глуп и нездоров.

Призыву глаз твоих поверил,

Молчанию и дрожи слов,

Поверил теплоте объятий

И прежней искренности губ.

Я высек чувство, как ваятель.

Быть может, мой резец был груб.

Очнулся – грязь... лицом в которой

Разбитых нервов стонет рать.

И я когда-то был актёром,

Но не люблю любовь играть.

Поставлю новую заплату –

Насмешлив стану и умён;

А нервы станут, как солдаты

Средь сникших вражеских знамён.