"Мне снился сон, что я маркиза,
И что виконт в меня влюблён,
Мои малейшие капризы
Всегда готов исполнить он.
Он о любви твердит послушно
В камзоле, в белом парике,
А я внимаю равнодушно
И думаю… о пастушке.
Ах, почему я не пастушка,
Ах, почему мы не вдвоём...
И нервно вздрагивает мушка
Над маленьким пунцовым ртом".
(Мелодекламация поэтессы времён гражданской войны –
персонажа киноповести Валентина Катаева «Поэт»).
О, как чудесно любить в разлуке –
Ни общих будней, ни общих бед, –
Живя всечасно в счастливой муке
И окунаясь в любовный бред.
И сладко-сладко мечтать о встрече –
Ну, разве важно: ей быть иль нет...
Мой путь искристо-туманно-млечен,
Неосязаем, как дух планет.
А если встречу судьба пошлёт нам,
Не утолить мне желаний в ней.
Моя отрада – в бреду дремотном,
В необъяснимых лучах огней.
И после встречи бросаться снова
С горы печали в волну мечты...
И ждать, как будущего, былого
Из затуманенной пустоты.
И жить свободно, меняя маски,
Не обрывая любую нить.
А в перерывах купаться в ласке,
Что можно только вообразить.
Тебя придумать мне просто очень.
И за двоих я любить могу.
Воображенье любви росточек
Взлелеет, даже найдя в снегу.
О, лишь в разлуке любить возможно –
Ни общих будней, ни общих бед, –
Живя всечасно в тоске тревожной
И окунаясь в любовный бред.
Как наступательны приливы
Высокопарной пустоты…
Так романтически красивы
Любви увядшие цветы.
Но так они печально жалки,
Так мёртв и холоден их взгляд,
Их цвет, давно уже неяркий,
И позабытый аромат.
Давно им суждено молчанье...
А мы в венок цветистых слов
Вплетаем вялые признанья
Их пересохших лепестков.
Их еле слышный прежний шёпот
Заносят времени пески.
Самоуверенный наш опыт
Был вскормлен соком их тоски.
Как тяжко пережить вначале
Мученья взорванной тиши;
Но тихо как лежат печали,
Осевшие на дно души.
И недоступны нам истоки
В глубокой пропасти горы.
Но мы возвышенно жестоки
И снисходительно добры.
В высокопарном пустословье
Мы упражняемся порой,
Забыв, что мы зовём любовью
Души немолкнущий прибой.
Цветы увядшие – не диво.
Не веря в чудо чистоты,
Дивимся, когда в ком-то живы
Давно сражённые цветы.
В груди моей песни живут, словно птицы;
Но что-то ни днем им, ни ночью не спится.
Скорей бы летели уж в светлые дали,
А то как бы сердце моё не склевали.
От счастья и тоски из года в год
Тяжёлые в душе родятся камни;
И ноша новая всё менее легка мне;
Но громоздя их, чую небосвод.
Всё выше поднимаюсь; с высоты
Я вижу, как волнуется стремленье,
В котором вера возникает из сомненья,
И мысль – из содроганья пустоты.
Я поднимаюсь; небо всё синей;
Уж под ногами проплывают тучи;
И солнце жжёт; а снизу – лёд колючий
Познанием покрывшихся камней.
А жизнь неудержимая спешит –
И ноша новая всё менее легка мне;
Но силы придают былые камни
Тоской и счастьем поднятой души.
Пробрал меня ветер до самых костей.
Пришёл я домой и улёгся в постель.
Спокойно текла моей крови река...
И вдруг я почувствовал рядом врага.
Во тьме затаился невидимый враг –
Окутал меня одиночества мрак.
И мне говорит он: «О, мой господин,
Сейчас мы с тобою один на один.
Доверься – тебя никогда не предам.
Входи в одиночества сумрачный храм.
Чтоб спрятаться сердцу, есть мгла и гранит,
А душу – тоска ледяная схранит.
Пусть ветер завистливый бьётся в окно,
Никто не увидит нас – в храме темно.
Выкладывай всё, ничего не храни,
Никто не услышит нас – мы тут одни».
Вошёл в его храм я. И будто ослеп.
Сказал ему: «Это не храм – это склеп.
Боюсь я тебя и твоей темноты».
А он мне: «Не бойся, ведь я – это ты».
Так больно сдавил моё сердце гранит,
Горячую душу тоска леденит.
И я заметался, как пойманный зверь,
Ищу темнотою укрытую дверь.
И враг мой сказал: «До чего ж ты горяч.
Тебе тяжело – ты немного поплачь».
Взглянув в темноту, я ответил врагу:
«Я плакать от боли своей не могу.
Могу, забывая про гордость и стыд,
От счастья заплакать, по-детски, навзрыд».
И враг отступил. Всё же, мрачность храня:
«Бываешь ли счастлив?» – спросил он меня.
Очнулся я. Комната света полна.
И яркое солнце стоит у окна.
«Давно тебя жду», – мне оно говорит.
И я, как ребёнок, заплакал навзрыд.
Придет или нет?..
Придет или нет?..
Чьи-то шаги на лестнице…
Вновь тишина.
На ступенях свет
застывшего
бледного
месяца.
Холодно.
Тихо.
А в жгучей груди,
как в клетке,
зверь пойманный мечется.
Ведь ты обещала.
Приди же.
Приди!
Почему ты спокойна,
лестница?
И тень обожгла.
Не похожая.
Нет.
Горько заплакала лестница.
И холодно снова.
И снова лишь свет
застывшего
бледного
месяца.
Осенних дней живительна пора,
И дарит то спокойное волненье,
Которое я чувствую в мгновенья,
Когда смотрю на языки костра.
Осенних дней живительна пора.
Уже не душит жуткий жар дневной;
И ночи без надежды на прохладу
Ушли надолго; и летит по саду,
Пугая листья, ветерок хмельной.
Уже не душит жуткий жар дневной.
И зелены́, и кра́сны, и желты́
Деревья, а иные вовсе голы;
И дух витает грустный и весёлый
Среди недолговечной пестроты.
И зелены́. И кра́сны. И желты́.
И голы... Зелены́ вот так и мы,
Наивны, подойдя к осенней грани;
Или красны́ стыдом воспоминаний;
Иль мертвенно желты́... и ждём зимы;
Иль вовсе голы. И они, и мы.
Осенних дней печальная пора.
Сквозь тучи прорываясь, солнце светит,
Почти не грея; и грустит о лете
Холодный дождь, что льёт и льёт с утра.
Осенних дней печальная пора.
Молодая стройная берёзка
К речке от опушки отошла.
На берёзке модная полоска.
И головка рыжая мила.
Возле речки заблудился ветер.
Замерла берёзка, чуть дыша.
Оглянулся он, её заметил:
«Здравствуй! До чего ж ты хороша».
И обвили руки её плечи,
Губы грудь исцеловали ей.
А у ног заволновалась речка,
Лес шумит и шепчет дождь: «Не смей».
Разлетелась чудная причёска
Языками буйного огня.
Ветер ей: «Не бойся. Ты, берёзка,
Лучше всех на свете для меня».
А она: «Дрожу я не от страха.
Я ждала – любовь пришла ко мне».
Спала наземь жёлтая рубаха
И поплыли серьги по волне.
Улетел он. Голенькие плечи
Словно просят: «Ну, погрей. Погрей».
Рядом строго хмурит брови речка.
Лес молчит. И плачет дождь по ней.
Твои волосы, словно дожди осенние.
И глаза, словно ночи – черней темноты.
Шорох листьев и их падение –
Наивное, трепетное – это ты.
Потому так люблю эту осень,
Потому и дождям я рад,
И деревьям, которые сбросили
Мне под ноги пьянящий наряд.
Плачет фонарь под печальною крышею,
Старушка-акация громко тужит,
Ветер-неряха воду колышет
И не даёт посмотреться в луже.
Небо на нитяном пьедестале,
Последний листик слетел с каштана,
Луну-бездельницу с неба сняли
За жуткий срыв любовного плана.
Грустно в минуту прощанья…
Правда иль горький обман
Слились в одно «до свиданья»…
В осенний туман.
Голые сетки веток,
Золото под ногой…
Вот и уплыло лето
Вместе с тобой.
Ты представь себе, что лесом
Мы идём с тобой вдвоём
Под редеющим навесом
Крон, увитых октябрём.
Ты представь, что в ожиданьи
Неминучего добра,
Опьянённые молчаньем,
Греем души у костра.
Возвращённые к истокам,
Мы сидим в плену огня
И читаем тихо Блока,
И, наверное, меня.
Ты представь и нежность взгляда
В зачарованной тиши.
Ты представь, как дышит радость,
Вырываясь из души.
Одурманенный закатом,
Тихо кружит листопад...
Точно так же, как когда-то.
Словно много лет назад.
Совсем равнодушен, почти обессвечен,
Холодный, сырой и безрадостный вечер
Тихонько сошёл с погрустневших небес
И в душу мою неуклюже полез.
Ты долго молчала... Ты что-то сказала...
Как будто и нежно, но глухо и вяло...
Закат неприветлив, угрюм и багров...
И холодом веет от ласковых слов.
Ты разлюбила. Нет огня,
Чтоб жёг сильней, чем это слово...
Как полон мук, себя виня,
Закат безжалостно багровый,
Как листья мертвенно желты,
Как тихо погибают тени,
Как много в небе пустоты,
Как день мрачнеет от волнений,
Как мы не властны над собой,
Невыносимо одиноки...
Уйду, измученный тоской,
В закат спасительно далёкий.
И, может быть, когда-нибудь,
Прочтя багровый стих заката,
Ты вдруг поймешь, какая жуть
Сожгла меня дотла когда-то.
В луже фонарь и жёлтый клен,
В луже чьё-то окошко.
В ней не бывает бушующих волн,
Только зыби немножко.
Она от мороза вымерзнет скоро…
Или солнце её осушит…
Может её занести и сором –
И больше не будет маленькой лужи.
И всё-таки лужа – кусочек мира,
Кусочек мира на несколько дней.
Для кленового листика – это квартира,
Он принимает в ней гостей.
Ветер промчится – лужицу в дрожь.
Сора боится, солнца и стужи.
В ней я увидел себя. Как похож
Часто бываю на мелкую лужу.
Мне не хочется серого дня.
Так хочу, чтобы солнце грело.
Ну, не сердись на меня.
Что я такого сделал?
Был несказанно рад
Теплу твоему и свету
И не бранил листопад,
Просто хотелось лета.
Хватит меня обвинять,
Я виноватым не был.
Ну, не сердись на меня.
Ну, улыбнись мне, небо.
– Что же вы сделали?
Вы наступили на сердце,
упавшее с чистого неба.
– Да это красный листик,
сорванный с дерева ветром.
– Нет, это сердце.
Смотрите, как оно бьётся.
Листик вздрогнул...
и...
умер,
втоптанный в липкую грязь.
Ночь осенняя, безлунная.
Низко в небе дождь повис.
В стороне фонарь, не думая,
Безразлично смотрит вниз.
В эту ночь и свеж, и чист я,
Сам себе приятно чужд.
Кружат мысли, словно листья,
Над довольством сытых луж.
Луже небо приснилось во сне
И акация в старенькой шали.
Ты улыбнулась мне,
А глаза твои промолчали.
Вздрогнула лужа во сне,
Акация зябко пожала плечами.
Ты сказала «люблю тебя» мне,
А глаза твои промолчали.
Я тебе ничего не сказал –
Всё равно ты поймёшь по глазам.