Взобравшись по лесной тропинке

И подперев сосну плечом,

Приятно наблюдать снежинки...

И думать... думать... ни о чём...

Потом спуститься в город яркий,

И накануне Рождества

Бродить по улицам и в парке,

И чуять радость естества...

Злой царь… Волхвы… Звезда повисла…

Всё в сказке дивно неспроста…

А в чьём рожденьи больше смысла –

Снежинки?.. Дерева?.. Христа?..

Тёплый снег кружи́т, пьяня.
Может, скоро вьюга злая?..
Как ты можешь знать меня,
Если сам себя не знаю?

Подо льдом волненье рек –
Их движенье не заметишь.
Может, добрый я, как снег,
Может быть, колюч, как ветер.

Под пьянящей теплотой
Нежности твоей и снега
Каждый шаг спокоен мой,
Но мне хочется побегать.

Я голого видел не раз короля*;
Смеялся, дивясь в его честь славословью.
Но полная страсти вздыхает Земля,
И Воздух наполнен незримой любовью...

Чарующи кони и в кадрах погонь;
Блистают в журналах красотки бомонда...
Но разве Огонь на экране – Огонь?
И разве Джоконда на фото – Джоконда?..

Какая-то магия в буднях Стихий;
И в праздниках Гениев светится чудо –
И музыка льётся, пылают стихи,
И дышит в полотнах любовь ниоткуда.

Кто властен над ними?.. И кто им судья
В безмерной пучине страстей и пространства? –
Господь?.. Или Дьявол?.. А, может быть, я –
Раб времени, быта и непостоянства,

Раб страха, корысти, надежд и стыда?..
Какой я судья им?.. Нет правды бесспорной...
И всё ж на экране Вода – не Вода,
А черный квадрат – лишь квадрат... и лишь чёрный.


____________________________________
*«Новое платье короля» — сказка датского писателя Ганса Христиана Андерсена.
Фраза мальчика, разоблачившего «наряд» короля, — «А король-то голый!» — стала крылатым выражением. Её употребляют, когда вскрываются какие-то неприглядные или не соответствующие действительности свойства обсуждаемого человека или объекта.

Земля была вся в снегу.
Белая-белая.
И такое же небо.
И между землёй и небом
не было границы.
Но была разница.
Только в том,
что земля –
это земля,
а небо –
это небо.

Мы стояли в самом центре земли.
Она сказала:
«Давай уйдём в небо.
Пойдём-пойдём
далеко-далеко,
пока не придём в небо».

Я подумал,
что это было бы действительно хорошо –
сходить в небо;
но ведь это так далеко;
можно и не дойти;
даже точно, что не дойдёшь.
Я сказал:
«Не балуйся.
Не надо».

А она пошла.
Легко-легко.
Она такая маленькая, лёгкая.

Я пошёл за ней.
Тяжело.
Глубоко утопая в снегу.
Я такой большой, тяжёлый.

Она оглянулась и сказала:
«Оставайся на земле.
Ты не дойдёшь.
Ты не веришь,
и потому такой тяжёлый.
Ты не дойдёшь».
И ушла.

Я хотел бежать за ней,
но не смог,
потому что провалился в снег по пояс.

Я долго-долго смотрел ей вслед.
Она была уже далеко-далеко.
Так далеко,
что мне показалось –
она уже идёт по небу.

А потом от неё прибежал вечер
и
ничего не сказал.

Я похолодел –
неужели потерял её навсегда?

Но скоро от неё пришла ночь
и сказала:
«Смотри».
И я увидел, что вокруг меня белая земля,
а над землёй –
чёрное небо.
А над самым горизонтом –
звезда.
Я узнал её.
И быстро выбравшись из снега,
пошёл в небо.
Легко-легко.
Не проваливаясь.
Потому что я был лёгким,
как ребёнок.

Мысль моя неудержимо,

Всё скорей, скорей, скорей,

Кру́жит тенями снежинок

Под ногами фонарей.

Миг свеченья неизбежен –

Накалилась добела...

И душистым снегом свежим

Тихо землю обняла.

Похорони меня

в глухомани

своей души.

Похорони меня.

Свежим снегом

могилу мою припуши.

Похорони меня.

Ярким солнечным светом

могилу покрой.

Похорони меня.

Все несчастья твои

унесу я с собой.

Похорони меня.

Пусть могильный мой холм

будет нищенски строг.

Похорони меня.

Положи только камень большой,

чтобы встать я не мог.

Похорони меня.

Усмехнувшись,

одну лишь слезу урони на краю.

Похорони меня.

И один нераскрытый цветок

положи на могилу мою.

Похорони меня.

Чтоб на снежной груди моей

был он от смерти храним, –

похорони меня, –

согревай его вечно

дыханием тёплым своим.

Похорони меня.

Похорони меня.

Похорони.

Нарисую лес и речку,

Парочку весёлых крыш,

Нарисую человечка –

От цветка не отличишь.

Я, взрослея, не взрослею.

До сих пор во снах порой

Вижу злобного Кощея

С подлой Бабою Ягой.

До сих пор я вижу звёзды

В свежевыпавшем снегу.

Почему-то стать серьёзным,

Как другие, не могу.

Нарисую лес и речку,

Парочку весёлых крыш,

Нарисую человечка –

От цветка не отличишь.

Я боюсь поставить ногу –

снежинки.

Земля словно стала святая.

Я боюсь их коснуться – могут

снежинки

в теплоте моей растаять.

– На тебе снег притих,

а в глазах расцветают цветы.

– Не удивляйся, это в глазах моих

отражаешься ты.

По нетронутой глади иду.

Я следы оставляю чёткие.

Снежинки мне жалуются на лету

На зимы свои короткие.

И падают, падают в каждый след

Задумчивые тихони.

Были следы – и следов уже нет…

Снежинки следы хоронят.

Вы думаете, что весёлый не в меру я,

Что мне бы только песни да смех?

Посмотрите на небо – мрачное, серое,

А оттуда сыплется весёлый снег.

Ей стать бы кому-нибудь близкой,

Впитать в себя мысли и чувства…

Ей стать бы любовной запиской,

Стать песней весёлой... иль грустной.

Она была белой и чистой,

Не знавшая красок и строчек…

Огонь был красив и неистов,

Был весел, был нежен и сочен.

Светилась в глазах его радость,

Был ярок он, полон был силы.

Взглянула… и с первого взгляда

Она, запылав, полюбила.

Я видел, как он её обнял,

Как он целовал её плечи…

Они были счастливы оба…

Минуту… но в ней была вечность.

И было ей вовсе не страшно

Собою испытывать вечность…

Она была просто бумажкой,

Я ею растапливал печку.

Она была белой и чистой.

Впитать могла б мысли и чувства…

Не стать ей любовной запиской…

И песней весёлой... иль грустной.

Она была пылкой и верной,

Познавшая в пламени радость.

Завидую ей. Я сгорел бы…

Но вспыхнуть для этого надо.

Предо мною миражи
Огнедышащей метели...
Почему душа дрожит,
Замерзая в жарком теле?..

На вулкане я стою;
Чую пламенную стужу...
Почему он боль свою
Вдруг не выбросит наружу?

Не сожжет меня в огне
Ледяного покаянья?
И не погребёт на дне
Одичалого молчанья?

Почему в любви костра
Алчность зависти голодной
Не горит? А боль остра
От огня тоски холодной?

Почему под коркой лжи
Правда огненной метели?..
Почему душа дрожит,
Замерзая в жарком теле?

Я заблудился в разных измереньях –
Среди телесных и эфирных форм.
Дано мне знать, что я – Венец Творенья,
Но заключённый в рамку чьих-то норм.

Известно мне: когда-то жил Овидий*,
Маньяк жестокий властвовал – Нерон**,
А я рождён, чтоб прошлое увидеть
И двинуться в рассвет иных времён.

Я верил, что отчаянье заката
Сгорит, но вспыхнет радостный восход,
И странствуя по времени, когда-то
Сомнений ветер веру обретёт.

Я раньше знал, чего листва хотела,
Губами пересохшими шурша.
Не сомневался – смертно моё тело,
А с ним – любовь, и память, и душа.

В жизнь, полную чудесного познанья,
Я каждый день входил, как мальчик в храм.
Но кто-то странный странные названья
Придумал фантастическим мирам.

С бредовой книгой прихожу домой я
В конце туманно-сумрачного дня
И узнаю, что примет Аримойя***
Монадою*** бессмертною меня.

Но не понятно – милость или кара
Постигнет. Может, сны небытия
Пленят, и в миражах Шаданакара***
Прислуживать Гагтунгру*** буду я?

Но буду ли любить? И буду ль помнить?
И мысли застучатся ли в виски?
А, может, будет просто и легко мне –
Нет ничего... И, значит, нет тоски.

Я заблудился в разных измереньях –
Среди телесных и эфирных форм.
А раньше знал, что я – Венец Творенья,
Но заключённый в рамку чьих-то норм.

И рвались на свободу страсти-звери;
И жарились быки на вертеле...
Не знаю я, кому дано измерить
Напрасность нашей жизни на Земле.

Теперь, блуждая в ясности сомнений,
В полях «сознанья-времени»**** топчу
Цветы былых иль будущих волнений,
И хлопаю «пришельцев» по плечу.


____________________________________
*древнеримский поэт.
**Римский император – фигура в истории неоднозначная. Тщеславный правитель отличился и грамотным ведением внутренней и внешней политики, и непомерным деспотизмом.
***Даниил Андреев “Роза мира”.
****понятие в феноменологической философии.

 

Вперёд, охотник. Если хочешь
Помягче спать и кушать всласть,
Дуй за добычей что есть мочи,
Отдай все силы, ум и страсть.

И падая в изнеможеньи,
Доволен будь своей судьбой –
Ура! Ты выиграл сраженье,
И новый выстрел за тобой.

А чтоб он был удачно точным,
Слепую алчность не лечи;
Сомненья, что приходят ночью,
Сжигай в огне чужой свечи.

И я такой же раб охоты. –
Чтоб мягко спать и вдоволь есть,
Бреду за дичью по болотам,
А не несу благую весть.

Не подчинясь судьбы приказу,
Хочу зажечь свою свечу –
И осветить Великий Разум.
Рабом Свободы быть хочу.

Мечтаю во Вселенской шири
Лететь на огненном коне
И думать: что я в этом мире?
И что такое мир во мне?

Но ангелы стоят у входа –
Всевластна праведная месть.
Уж так устроена Природа –
Я есть и, значит, должен есть.

Он долго мог смотреть на блики

И на костёр; к ним шёл, как в храм.

Великий Свет, Огонь Великий,

Он верил в вас, молился вам.

Он грешен был; но жил негромко;

И странным был в своей среде.

Великий Свет, прими потомка

И сделай бликом на воде.

Мы в этой жизни многолики,

Мы игроки в её игре.

Прими его, Огонь Великий,

И сделай искоркой в костре.

Бог создал мир. Видать, мила

Ему модель такая.

Ростки Добра на корни Зла

Он наживил, играя.

Мы все играем в ту игру –

Зло в тьме ночной скрывая,

Хотим очнуться поутру

В блаженных кущах рая.

В себе тая гремучий грех,

В лукавых мыслях тая,

И я обманываю всех,

Как Дева Пресвятая.

Что я Творцу? Что мне Творец? –

Сомнительность пустая.

Он и не знает, что я лжец...

Но я-то это знаю.

Ношу под сердцем тайный груз,

Как в клетке птичью стаю.

Никто не знает, что я трус...

Но я-то это знаю.

Господь творит свои дела,

Народами играя.

Что в том ему – кусочек Зла

Или комок Добра я?

Я – искорка, и жизнь моя мгновенна.

Всего лишь миг я мчусь, и мчусь, и мчусь...

О, этот миг всезнающей Вселенной,

Её разумных и безумных чувств.

И в этот миг творенья и раздумий

Я мчусь и мчусь, сгорая от тревог,

Всё мчусь и мчусь, от счастья обезумев

И от огня, что душу мне зажёг.

Я часть его – огня моей Вселенной,

Его сверканья мудрости и чувств.

Я – искорка, и жизнь моя мгновенна.

Но в этот миг я мчусь, я мчусь, я мчусь...

Счастье и муки от рая до рая,

Свет с темнотой от утра до утра...

Как же живу я, надежд не теряя,

В мире, где так не хватает Добра?

В мире, где всё преднамеренно зыбко?

В мире, где ложью пути замело?

В мире, где с ангельски доброй улыбкой

Бродит по душам бессмертное Зло?

В мире, где только страданье нетленно?

В мире, где сбыться мечтам не пора?..

Как же живу в этой вечной Вселенной,

Если во мне не хватает Добра?!

Ищу истоки истин в споре¹,

Но их не нахожу в вине².

Во мне тоскующий Печорин³,

И Данко⁴ пламенный во мне.

Стараюсь не прощать обиды

И жить свободно – в полный рост.

Я горд и недоступен с виду,

Хотя, как бог, чертовски прост.

Когда я нравлюсь, мне приятно;

Всё ж не тщеславьем, а скупой

Неординарностью запятнан,

Стараясь быть самим собой.

Конечно, скрытности в угоду

Души секреты прячу в стих,

Не демонстрируя народу

Ни сил, ни слабостей своих.

В потоке мнений и событий,

Следя за пузырями слов,

Я безнадёжно любопытен,

И жду сомнительный улов.

Труслив логично по натуре,

Бывал и безрассудно смел.

Изобразить в стакане бурю

Ни разу в жизни не сумел.

Совсем не жаден я, пожалуй;

По бедности, однако, скуп.

Всегда лукавство раздражало

Меня, как лёд неверных губ.

Летя в потоке многолюдном,

Теряюсь, превращаясь в тлю.

Бываю нудным, словоблудным –

В других такого не терплю.

Я иногда себе противен;

Ленив и слеп, как сытый кот;

Вглядишься, как на негативе⁵ –

Всё так, но всё наоборот.

Бываю мудр на