Игорь Клех
Галиция как Дырка от Бублика
Дырка не одной из тех баранок, вязанкой которых был СССР, но дырка более глубокая и непроглядная, уже много веков существующая на теле Европы. И, пожалуй, точнее было бы сравнить ее с оком водоворота. Его блуждающая воронка образуется из завихрений – от трения в этом месте гигантских поворотных кругов цивилизаций, империй и культур. И судьба этого региона – это судьба Унии в самом широком и отчасти символическом смысле: как компромисса и союза разнокачественных величин. Поэтому она не может не быть химеричной – и это основная характеристика любой творческой жизнедеятельности в этом регионе.
Заглянем сначала в “око водоворота”, которым являлась Галиция в прошлом, а затем рассмотрим “дырку от бублика”, которой представляется она сейчас в связи со стремительной деурбанизацией и прогрессирующей рустикализацией, превращением полиэтничного и поликультурного региона в моноэтничный и монокультурный (процессы эти не сегодня начались – не касаясь средневековой и более поздней пестроты, уже в ХХ веке отсюда последовательно вымывались в результате исторических катаклизмов австро-венгерская, еврейская, польская, теперь русская и русскоязычная составляющие и постепенно укреплялась, начиная с середины XIX века, украинская составляющая, – фактически со времени пакта Риббентроп-Молотов ставшая доминантной и уже в постсоветское время окончательно овладевшая галицийскими городами, – но об этом позже).
Сосредоточимся на культурном, неполитическом аспекте. Хотя даже такое сужение темы способно вызвать у любопытствующего исследователя рябь в глазах и головную боль. В любой момент времени Галиция оказывается в зоне интерференции расходящихся из разных мест так называемой Mittel-Europe концентрических кругов – т.е. в равной степени принадлежа восточнославянскому миру и находясь внутри большого круга проблем специфических для народов Средней (по-нашему – Центральной) Европы. Поскольку я не теоретик, вместо аргументов мне хотелось бы прибегнуть к иллюстрациям – и они достаточно красноречивы.
Меттерних утверждал (и не без оснований), что Азия начинается сразу же за оградой его сада в Вене.
Музиль в “Человеке без свойств” писал, что идеи – это такие маленькие, зловредные и очень заразные существа: примерно, “как ехать третьим классом в Галиции и набраться вшей”. Галиция привлечена писателем в этом тропе по той же причине третьесортности, по которой эрцгерцогом Фердинандом в качестве козла отпущения выбирался полковник Редль русинского происхождения – как представитель самого бессловесного и маловлиятельного в империи “королевства Галиции и Лодомерии” (то есть Волыни – искаженное “Владимирщины” – от Владимира-Волынского).
Столь запущенный, нищий и пассивный регион, напротив, вдохновлял отца мазохизма, уроженца Львова (и сына львовского – затем венского – обер-полицмейстера, одного из душителей “весны народов” 1848 года), писателя Захер-Мазоха всячески выпячивать свое галицийское – русинское по матери – происхождение. Не только оттого, что был мазохистом, но и потому что со времен романтизма греки, итальянцы, цыгане, евреи, славяне служили для Западной Европы близлежащей и недорогой экзотикой, с легкостью позволяющей себя мифологизировать. Впрочем, даже такой беспощадный и не приемлющий экзотику* [прим.* красоты и “туманы” всех “прагописцев” – от Мейринка, Верфеля и молодого Рильке по какого-то пишущего женского доктора романтической внешности, в широкополой шляпе] писатель как Кафка до самой своей кончины был безоговорочно влюблен в “восточных евреев” – неряшливых галицких и подольских хасидов – и безнадежно искал разгадку их фонтанирующей витальности, противопоставляя ее чопорной выхолощенности “западных евреев”, к которым причислял и себя.
Но дело не только во вхождении в контекст и перекличках. Галицийские города – как фабрики цивилизации – сооружены из тех же камней и по тому же плану, что и центрально- и западноевропейские города (не случайно даже украинский классик Иван Франко получает здесь прозвище – по одному из своих стихотворений – Каменяр, то есть “каменотес”). И поэтому в так организованной городской среде (с улочками, парадными, внутренними дворами, скверами, кофейнями, кафельными печами в квартирах и пр.) самозарождаются и самовоспроизводятся те же реакции, эмоции, конфликты, что и в Кракове, Праге, Дрездене и каком-нибудь Оломоуце (по Швейцарию и Северную Италию включительно). Пластически эта среда – со всеми обязательствами, которые она накладывает на человека (вплоть до полного поражения воли), – гениально уловлена и передана рано умершим венгерским кинорежиссером Золтаном Хусариком в фильме “Синдбад” (1971). Я намеренно прибегаю сперва не к словесному, а к пластическому ряду – более наглядному, ощутимому и параллельному идейному (в котором коренятся глубинные представления и образы, определяющие характер наружной жизни, но которые труднее всего выделить в “чистом” виде).
Когда я смотрю театральную постановку покойного Тадеуша Кантора “Велополе, Велополе...”, то,
Читать далее...