Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.

И увядание земное
Цветов не тронет неземных,
И от полуденного зноя
Роса не высохнет на них.

И эта вера не обманет
Того, кто ею лишь живет,
Не всё, что здесь цвело, увянет,
Не всё, что было здесь, пройдет!

Но этой веры для немногих
Лишь тем доступна благодать,
Кто в искушеньях жизни строгих,
Как вы, умел, любя, страдать.

Чужие врачевать недуги
Своим страданием умел,
Кто душу положил за други
И до конца всё претерпел.

Быть может оттого, что ты не молода,
Но как-то трогательно-больно моложава,
Быть может, оттого я так хочу всегда
С тобою вместе быть; когда, смеясь лукаво,
Раскроешь широко влекущие глаза
И бледное лицо подставишь под лобзанья,
Я чувствую, что ты вся - нега, вся - гроза,
Вся - молодость, вся - страсть; и чувства без названья
Сжимают сердце мне пленительной тоской,
И потерять тебя - боязнь моя безмерна...
И ты, меня поняв, в тревоге головой
Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно,-
И вот другая ты: вся - осень, вся - покой...

Ничто не стоит сожалений,
люби, люби, а все одно, —
знакомств, любви и поражений
нам переставить не дано.
И вот весна. Ступать обратно
сквозь черно-белые дворы,
где на железные ограды
ложатся легкие стволы
и жизнь проходит в переулках,
как обедневшая семья.
Летит на цинковые урны
и липнет снег небытия.
Войди в подъезд неосвещенный
и вытри слезы и опять
смотри, смотри, как возмущенный
Борей все гонит воды вспять.
Куда ж идти? Вот ряд оконный,
фонарь, парадное, уют,
любовь и смерть, слова знакомых,
и где-то здесь тебе приют.....

Сравни с собой или примерь на глаз
Любовь и страсть и - через боль - истому.
Так астронавт, пока летит на Марс,
Захочет ближе оказаться к дому.
Но ласка та, что далека от рук,
Стреляет в мозг, когда от верст опешишь,
Проворней уст: ведь небосвод разлук
Несокрушимей потолков убежищ.

Она, никем не заменимая,
Она, никем не превзойденная,
Так неразлюбчиво-любимая,
Так неразборчиво влюбленная,

Она вся свежесть призаливная,
Она, моряна с далей севера,
Как диво истинное, дивная,
Меня избрав, в меня поверила.

И обязала необязанно
Своею верою восторженной,
Чтоб все душой ей было сказано,
Отторгнувшею и отторженной.

И оттого лишь к ней коронная
Во мне любовь неопалимая,
К ней, кто никем не превзойденная,
К ней, кто никем не заменимая!

Я знаю, ты моя награда
За годы боли и труда,
За то, что я земным отрадам
Не предавалась никогда,
За то, что я не говорила
Возлюбленному: «Ты любим».
За то, что всем я все простила,
Ты будешь Ангелом моим.

Пусть голоса органа снова грянут,
Как первая весенняя гроза:
Из-за плеча твоей невесты глянут
Мои полузакрытые глаза.

Семь дней любви, семь грозных лет разлуки,
Война, мятеж, опустошенный дом,
В крови невинной маленькие руки,
Седая прядь над розовым виском.

Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,
Верну тебе твой сладостный обет,
Но берегись твоей подруге страстной
Поведать мой неповторимый бред, -

Затем что он пронижет жгучим ядом
Ваш благостный, ваш радостный союз;
А я иду владеть чудесным садом,
Где шелест трав и восклицанья муз.

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле.

И от лености или со скуки
Все поверили, так и живут:
Ждут свиданий, боятся разлуки
И любовные песни поют.

Но иным открывается тайна,
И почиет на них тишина...
Я на это наткнулась случайно
И с тех пор всё как будто больна.

Улыбаюсь, а сердце плачет
в одинокие вечера.
Я люблю тебя.
Это значит -
я желаю тебе добра.
Это значит, моя отрада,
слов не надо,
и встреч не надо,
и не надо моей печали,
и не надо моей тревоги,
и не надо, чтобы в дороге
мы рассветы с тобой встречали.
Вот и старость вдали маячит,
и о многом забыть пора...
Я люблю тебя.
Это значит -
я желаю тебе добра.
Значит, как мне тебя покинуть,
как мне память из сердца вынуть,
как не греть твоих рук озябших,
непосильную ношу взявших?
Кто же скажет, моя отрада,
что нам надо,
а что не надо,
посоветует, как же быть?
Нам никто об этом не скажет,
и никто пути не укажет,
и никто узла не развяжет...
Кто сказал, что легко любить?

Знаешь, я хочу, чтоб каждое слово
Этого утреннего стихотворенья
Вдруг потянулось к рукам твоим,
Словно соскучившаяся ветка сирени.

Знаешь, я хочу, чтоб каждая строчка,
Неожиданно вырвавшись из размера
И всю строфу разрывая в клочья,
Отозваться в сердце твоем сумела.

Знаешь, я хочу, чтоб каждая буква
Глядела бы на тебя влюбленно.
И была бы заполнена солнцем,
Будто капля росы на ладони клена.

Знаешь, я хочу, чтоб февральская вьюга
Покорно у ног твоих распласталась.
И хочу, чтобы мы любили друг друга
Столько, сколько нам жить осталось.

Какое блаженство, что блещут снега,
что холод окреп, а с утра моросило,
что дико и нежно сверкает фольга
на каждом углу и в окне магазина.

Пока серпантин, мишура, канитель
восходят над скукою прочих имуществ,
томительность предновогодних недель
терпеть и сносить — что за дивная участь!

Какая удача, что тени легли
вкруг ёлок и елей, цветущих повсюду,
и вечнозелёная новость любви
душе внушена и прибавлена к чуду.

Откуда нагрянули нежность и ель,
где прежде таились и как сговорились!
Как дети, что ждут у заветных дверей,
я ждать позабыла, а двери открылись.

Какое блаженство, что надо решать,
где краше затеплится шарик стеклянный,
и только любить, только ель наряжать
и созерцать этот мир несказанный…

Ежедневное чудо - не чудо.
Ежедневное горе - не горе.
Настоящее горе другое.
И о нем говорить не хочу я.
Ежедневные блестки - как ветошь.
Ежедневная ноша не давит.
В ежедневные слезы не веришь -
Не тревожит. Надоедает.
Лжет язык в ежедневном застолье.
Бесконечные вопли писклявы.
Постоянные вздохи - не вздохи.
Ежедневные клятвы - не клятвы.
Ежедневная ссора - не ссора...
Но, над спелой росой нависая,
Вдруг встает ежедневное солнце.
Ошарашивая. Потрясая.
Ежедневной земли не убудет...
И шепчу я, охрипнув от песен:
Пусть любовь ежедневною будет.
Ежедневной, как хлеб. Если есть он.

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Не задернутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк моховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.

И опять кольнут доныне
Не отпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит сомненья дрожь,-
Тишину шагами меря.
Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься из двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то, впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.

Этот день — как зима, если осень причислить к зиме,
и продолжить весной, и прибавить холодное лето.
Этот день — словно год, происходит и длится во мне,
и конца ему нет. О, не слишком ли долго все это?

Год и день, равный году. Печальная прибыль седин.
Развеселый убыток вина, и надежд, и отваги.
Как не мил я себе. Я себе тяжело досадил.
Я не смог приручить одичалость пера и бумаги.

Год и день угасают. Уже не настолько я слеп,
чтоб узреть над собою удачи звезду молодую.
Но, быть может, в пространстве останется след,
или вдруг я уйду — словно слабую свечку задую.

Начинаются новости нового года и дня.
Мир дурачит умы, представляясь блистательно новым.
Новизною своей Новый год не отринет меня
от медлительной вечности меж немотою и словом.

Мой ангел на меня сердит за то, что я попалась в сети,
За то, что бес в ребре сидит, а в голове гуляет ветер.
Мой ангел! Считанные дни остались мне на шуры-муры,
Так пусть летают - не спугни! - мои крылатые амуры.
Под свежий ливень этих стрел я становлюсь, раскинув руки!
Мой тайный замысел созрел, как наши слезы зреют в луке:
Я буду пышно увядать, духовной радуя красою.
И ты успеешь увидать, какое сердце я раскрою -
На склоне, на закате дней, в глубоких сумерках лиловых.
И содрогнешься ты сильней от старых истин, чем от новых!
Так дружелюбнее взгляни, мой ангел, на амуров легких!
Их стрелы - пусть они одни! - сидят в печенках, в сердце, в легких, -
Не вынимай, пускай поют и гнезда вьют в душе высокой!
Они пусть лучше заклюют, чем клювы пошлости жестокой.
Когда поднимут со стола меня в ладье моей последней, -
Моя последняя стрела, как щепка, шлепнется в передней.
Мой ангел, сделай, чтоб ногой стрелу случайно размозжили,
Чтоб не посмел никто другой ее таскать в сердечной жиле,
Или амурам возверни их собственность, когда старуху
Придут обревывать они, дождем смывая показуху,
Спешащую сказать скорбя свое "гуд бай" и "спите сладко".
Тогда ты вздрогнешь, ангел мой, прозрев у ямы роковой,
Что любят - в общем-то! - тебя амуров полтора десятка.

Поверь мне:- люди не поймут твоей души до дна!..
Как полон влагою сосуд,- она тоской полна.
Когда ты с другом плачешь,- знай: сумеешь, может быть,
Лишь две-три капли через край той чаши перелить.
Но вечно дремлет в тишине вдали от всех друзей,-
Что там, на дне, на самом дне больной души твоей.
Чужое сердце - мир чужой, и нет к нему пути!
В него и любящей душой не можем мы войти.
И что-то есть, что глубоко горит в твоих глазах,
И от меня - так далеко, как звезды в небесах...
В своей тюрьме,- в себе самом, ты, бедный человек,
В любви, и в дружбе, и во всем один, один навек!..

Как стыдно одному ходить в кинотеатры без друга, без подруги, без жены,
Где так сеансы все коротковаты и так их ожидания длинны!
Как стыдно — в нервной замкнутой войне с насмешливостью парочек в фойе
Жевать, краснея, в уголке пирожное, как будто что-то в этом есть порочное…
Мы, одиночества стесняясь, от тоски бросаемся в какие-то компании,
И дружб никчемных обязательства кабальные преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются — в одних все пьют да пьют, не образумятся.
В других все заняты лишь тряпками и девками, а в третьих — вроде спорами идейными,
Но приглядишься — те же в них черты… Разнообразные формы суеты!
То та, то эта шумная компания… Из скольких я успел удрать — не счесть!
Уже как будто в новом был капкане я, но вырвался, на нем оставив шерсть.
Я вырвался! Ты спереди, пустынная свобода… А на черта ты нужна!
Ты милая, но ты же и постылая, как нелюбимая и верная жена.

Обманите меня... но совсем, навсегда...
Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда...
Чтоб поверить обману свободно, без дум,
Чтоб за кем-то идти в темноте наобум...
И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,
Кто ведет лабиринтом неведомых зал,
Чье дыханье порою горит на щеке,
Кто сжимает мне руку так крепко в руке...
А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман...
Обманите и сами поверьте в обман.

Еще не раз Вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный.

Он мог стать Вашим тоже и не стал,
Его Вам было мало или много,
Должно быть, плохо я стихи писал
И Вас неправедно просил у Бога.

Но каждый раз Вы склонитесь без сил
И скажете: «Я вспоминать не смею.
Ведь мир иной меня обворожил
Простой и грубой прелестью своею».

Не понимать друг друга страшно -
не понимать и обнимать,
и все же, как это ни странно,
но так же страшно, так же страшно
во всем друг друга понимать.

Тем и другим себя мы раним.
И, наделен познаньем ранним,
я душу нежную твою
не оскорблю непониманьем
и пониманьем не убью.