|
| Ваша героиня - Катя из фильма "Москва слезам не верит" |
Москва пятидесятых годов. В столичном общежитии живут три провинциальных подруги. Их судьбы складываются именно так, как предполагает характер каждой из девушек. Скромная Антонина работает маляршей, она вышла замуж за рабочего москвича, растит троих детей, любима и любит мужа. Самоуверенной моднице Людмиле Москва представляется лотереей, в которой она должна выиграть свое особенное счастье и замуж она планирует выйти как минимум за богатого, знаменитого москвича (Полюбить - так Королеву! Проиграть - так миллион!). Ради осуществления своих грандиозных планов Людмила готова на все. И в результате, - она выходит замуж за известного хоккеиста. Катерина одна растила дочь, закончила институт работала на заводе и стала директором крупного предприятия. Но пришла любовь к такому же сильному человеку, как она сама. И, оказалось, что спасти любовь от собственных ошибок трудно и почти невозможно.Катя - честная, целеустремленная, волевая и в то же время ищущая своё женское счастье. [показать] |
| Пройти тест |
...И я совершенно не знаю, что буду с ним делать, когда однажды сухим холодным осенним вечером он, осторожно перевалив через порог балкона, окажется в комнате. Мокрая шерсть, чем-то напоминающая старую бобровую шубу, тускло отразит жёлтый электрический свет одинокой лампочки под потолком. На языке замрёт восклицание - я хочу сказать ему это в глаза и поэтому молчу. Но утконос взгляда пока не поднимает. А мне очень хочется прямо-таки заорать что-нибудь вроде "Утконос в комнате! В квартире!" Но совершенно, кстати, не хочется кричать "Откуда?!" Почему-то я уверен, что в тот момент не буду думать об этом.
А он переступит с лапы на лапу, так и не поднимая взгляда, делая вид, что ему очень интересно, что там с задней левой... Листик прилип. Аккуратно отделался от него, смачно шоркнув лапой по ковру. И...
...Поднял глаза. Чёрные прекрасные глаза грустной виноватой собаки. И сделает крохотное, едва заметное движение назад, к балкону. Движение-вопрос.
- Да нет уж! - наигранно воскликну я, пытаясь победить свою растерянность и дрожь в коленках. - Нечего пятиться!
Моргнёт.
- Нечего пятиться на свой балкон! - начну нарезать круги по центру комнаты, засунув руки в карманы. Через две петли понял, что карманов нет, и я всё это время пытался продеть ладони в воздух. Надо успокоиться.
Чтобы остановить дрожь, пошёл прямиком к утконосу. Принялся ходить кругами теперь вокруг него. Он моргнул снова, чуть поводя головой вслед за моими перемещениями.
Нет, ну, всё нормально, обычный такой утконос - тяжёлые, основательные лапы, бобровый потасканный мех, глубокие чёрные собачьи глаза, кожистый клюв, который кажется удивительно мягким. Только... Здоровый он какой-то, с медвежонка...
Я остановился и резюмировал:
- Что ж! Оставайся.
***
Через неделю я буду ещё удивляться, что он спит в духовке. Буду страшно из-за этого нервничать, проверяя перед сном, не осталась ли включенной плита, засовывать руку в духовой шкаф, чтобы убедиться, что он вполне холоден.
А через две недели, в тёмное утро, смешивающее сорта дождя на палитре окна, я просто спросонья пройду босиком на кухню, отодвину холодильник, протисну в щель руку и вообще выдерну штепсель плиты. Он с грохотом провалится в преисподнюю между холодильником и стеной, и утконос проснётся от этого в своей духовке. Я присяду на корточки. Через заляпанное, закопчённое стекло встречусь взглядом с утконосом.
- Это я... Чтобы ты спал спокойно... Чтобы я спал спокойно. Тьфу. В общем... - и улыбнусь.
Он от толчка неведомых мне эмоций заелозит, зашевелится, ткнёт клювом стекло изнутри, быстро-быстро сжимая и разжимая глаза, я подставлю палец к стеклу, и он сразу замрёт... Напротив моего пальца будет его клюв. А утконос будет смотреть на точку, где палец и клюв касаются стекла. Меня так рассмешит, как он косит своими чёрными собачьими глазами, что я засмеюсь, громко разрезая кисельную плоть ноябрьского утра своим смехом.
А через три недели я пойму, что уже три недели в моей квартире живёт утконос. И что я к нему очень привык. И что он любит ночью спать в духовке, а на день уминает мою старую тельняшку, которую я как-то раз специально для него постелил под креслом, и теперь он спит на ней днём, свернувшись огромным мохнатым калачиком, иногда осторожно засунув клюв между лап.
А ещё он очень любит, когда я открываю сметану и ставлю её на пол. Тогда он поднимает свои чёрные собачьи глаза и словно спрашивает, точно ли я не хочу и точно ли это всё ему? Тьфу, беззлобно говорю я, и ухожу в другую комнату. И слышу, как скользит баночка сметаны по полу, как перетаптываются тяжёлые медвежьи лапы, как тихонько стучат когти...
***
Мы будем очень неплохо проводить вечера. Я буду сидеть в кресле и при жёлтом электрическом свете читать какую-нибудь книгу. А он будет спать на тельняшке под этим креслом и иногда по трогательному звуку я буду понимать, что он зевнул.
Тогда я буду откладывать книгу и вспоминать, как рядом, в этой же комнате, на диване лежала она. В чёрной майке с застиранным аистом в полёте. Листала журнал и преданно тёрла нужные странички, чтобы почувствовать неведомый запах Парижа. И я был счастлив, и мне только и надо было тогда, чтобы она в этой дурацкой майке лежала на диване и, закатывая глаза, постанывала, уткнувшись поглубже носом между глянцевых страниц.
***
А через три месяца мы с утконосом будем вдвоём молча сидеть у окна и смотреть, как снежинки ищут место на земле - кружась, выбирают именно своё.
Вдруг слева тихонько тукнет - мой утконос тронул клювом стекло. Перед ним почти сразу запотеет от дыхания, и я уютным фланелевым рукавом рубашки верну зиме ясность.
Снег будет идти ещё долго, и мы долго будем смотреть, не в силах бросить это занятие...