Кстати, вот еще злободневная, насколько я понимаю, тема, так как писем по ее поводу я получаю больше всего.
Почему иногда у человека все хорошо , а ему тем не менее и скучно, и грустно, и не выпрыгнуть ли в окно – посмотреть, как там летается?
Есть, конечно, такая вещь, как биохимически обоснованная депрессия. Я как-то видела запись того, как работает нейрон у человека в депрессии – жалостное зрелище, доложу я вам. Эта белесая медузка, которая в нормальном состоянии постоянно вибрирует, щелкает, дрожит щупальцами и вообще производит на редкость бодрое впечатление, у депрессирующих личностей шевелится вяло, уныло висит обмякшими пучками, сигналы передавать не торопится.
И поэтому все ощущения, все впечатления у человека смазанные, как бы ненастоящие.
Еда на вкус никакая, любовь на вкус никакая, целей нет, смыслов нет, розы пахнут веником, солнце висит глупым шаром в тупом небе – ну, в общем, тоска.
В таком случае медикаментозная терапия очень хорошо помогает – жидкость вокруг нейронов насыщается трансмиттерами-плотиками, которых при депрессии категорически не хватает - сигналы начинают скакать по синапсам быстрее, нейроны оживляются.
Но иногда ощущение пустоты жизни может появляться и без депрессии. Даже не иногда – а довольно-таки часто – качественную депрессию еще нужно ухитриться раздобыть, и если генетика зарядила вас нейространсмиттерами в лошадиной дозе, (как в моем случае), то вы и на похоронах родственниках будете испытывать жгучее желание сплясать чечеточку под сответствующий марш.
А вот чувство пустоты жизни может заполучить буквально кто угодно –и искренне недоумевать потом –что за ерунда с ним происходит.
Про это я последний текс в ЕLLE и написала.
Вообще-то я не планирую терзать читателей дневника своими статьями и обещаю не перепечатывать их в дальнейшем слишком часто. Но эта статья - особенная. Это – последняя работа нашего художника, Влада Лесникова.
Ему было сорок с небольшим. Вот так все плохо получается.
Не знаю, как мы будем дальше работать без него. Начиная с Men’s Health , потом в MAXIM у нас не выходило ни одного номера, в котором бы не было владовых рисунков. Он иллюстрировал подавляющее большинство моих текстов.
Он был настоящим хамелеоном – мог рисовать в абсолютно любом стиле – хоть имитировать маслом фламандскую живопись, хоть рисовать русский лубок. Но не это главное.
Он был невероятно, до пчелиных каких-то масштабов трудолюбив. Он легко мог просидеть двое, трое суток не вставая, но успеть нам прислать сложнейшие иллюстрации к запоздавшей статье .
Он всегда был весел, спокоен и дружелюбен. Не знаю, как ему это удавалось – но его любили все. Вообще не могу вспомнить ни одного раза, когда на Влада хоть кто-то ругнулся - даже в шутку.
Ростом он был примерно с останкинскую башню и носил конский хвост до пояса, слыша «Влад Лесников» , я всегда вижу одну и ту же столь часто повторявшуюся сцену: посреди редакции, у стола с рисунками возвышается высоченным единорогом Влад – а вокруг него стоят все остальные, задрав к нему головы и улыбаясь.
Художников–то бывает много, но где мы найдем такого, как Влад?
Он был великолепно образован, и особенно хорошо знал историю, историю искусств, историю костюма… . Ему было можно принести текст про любую эпоху в любой стране – и точно знать, что в иллюстрациях все будет соответствовать с точностью до десятилетия: формы сосудов, наряды женщин, судейские парики и узор татуировок….
И у него было блистательное чувство юмора. Мы никогда не придумывали –что ему рисовать для забавных статей – сюжеты он рождал сам, и эти сюжеты были не повторением – а развитием, углублением темы, он делал наши тексты интереснее и значительнее, чем они были.
Мы даже и не знали, что он болен… Ну, болела у него голова долгие годы – так у кого она не болит?
В общем, вот так все как-то…
В журнале MAXIM мы редко эпигонствуем – в том смысле, что не слишком заботимся злободневностью той или иной темы – и если и рефлексируем какие-то общественные события, то с запозданьем вполне жирафьего масштаба. Учитывая, что у нас как у ежемесячного издания временные рамки сильно сдвинуты и сейчас, например, январский номер в работе, то можно понять, что иного выбора у нас и не было, (разве что совсем уйти в будущее и перейти на чистое прорицательство).
Но иногда - очень редко- мы все же пытаемся влиться в общественную дискуссию. Например, мы все-таки отреагировали на любопытную таймсовскую статью о поколении ЯЯЯ – раз уж все равно мы давно собирались про данный феномен написать, ну а тут попало лыко в строку.
Неужели так на самом деле разговараивают боги?…))
- Так все, я закрываю дверь!
- Зачем?
- Затем, что собака в коридоре зевнула, и кошка в прыжке перевернула миску с водой, миску с кормом, чуть не сшибла монитор и, расшвыряв по дороге пузом горшки с фиалками, пробежала по мне всеми своими тридцатью шестью когтями и забилась в батарею. Видишь, дырки в ноге? У меня раньше в ноге дырок не было!
- Но так она никогда не приучится жить в квартире, а так и будет торчать у тебя в кабинете!
- Не все сразу. Будем считать, что свою долю положенных на сегодня ужасов она перенесла.
В ответ на последний пост мне пришел комментарий , в котором говорилось, что путь к богу - лежит через страдание. В том смысле, что иногда человеку может быть так плохо, что помочь ему может только бог.
И да, религиозным людям непонятно, как атеист может справиться с настоящим горем – что поддержит его в отчаянной ситуации? Кому можно переложить в ладони часть своей боли?
Мне со своей стороны казалось удивительным – как можно создателя галактик и вселенных, творца пространства и времени – превращать в подобие резинового кружка-сиденья при геморрое. Хотя, с другой стороны, за сотворение геморроя он видимо тоже несет ответственность, так что по делам ему…
Но на самом–то деле проблема, конечно, есть. Когда не к кому в слезах свой поцарапанный палец отнести – в безумной надежде: «А вдруг подует?», то с горем справляться на самом деле тяжелее.
Я даже не говорю о каких-то совсем уж невыносимых ситуациях, но и просто о житейских бедах и невзгодах типа «дорогой человек назвал меня недоделанным бурундуком и ушел в никуда».
Я уже много лет веду в журнале ELLE рубрику со странным названием «Спросите Тату» - отвечаю на письма читательниц что в голову взбредет. (Это очень удобно, когда ты не психолог, не юрист и не врач, а просто Тата – всегда можно сказать человеку то, что ты на самом деле думаешь.)
И мне как-то задали этот вопрос. И вот что я на него ответила.
«Любое неприятное событие выводит меня из равновесия. Я расстраиваюсь и долго не могу прийти в себя. Потом не могу заснуть, принимаю снотворное, и на другой день опять все вертится в голове. Особенно тяжело переносить подлость и несправедливость со стороны друзей и со стороны близких. Как мне выработать спокойное отношение к окружающему миру?»
Нина
Не знаю, поможет ли вам мой совет, Нина, но чем черт не шутит. Когда жизнь начинает поворачиваться ко мне какими-то уж совсем неопрятными частями тела, лично я делаю и НЕ делаю следующее.
Я НЕ пытаюсь утешиться, думая о том, что кому-то — голодающим детям в Сомали или умирающим в хосписах старикам — хуже, чем мне. Как выяснилось, мысли о несчастье других никоим образом не делают меня счастливее. Также я НЕ стараюсь выкинуть неприятные мысли из головы, отвлекаясь на что-нибудь радостное, — не так-то просто из моей головы что-то выкинуть.
Взамен я — это довольно трудно объяснить — как бы РАСКРЫВАЮСЬ навстречу неприятностям. Я их смакую. Упиваюсь своим горем и в глубине души досадую, что ему не хватает мощи и силы. В качестве иллюстрации — вот стих, который я написала в шестнадцать лет как раз по поводу этих своих упражнений со страданьем.
«Не удержать мне хриплого рыданья,
Горячей ночью этой не заснуть.
В ладони — ногти. Горе метит путь.
Но где оно, то острие страданья,
Та грань, почти тончайшая, когда
Сумею я себе сказать: «Мне больно!»
И не солгать — заведомо, невольно ли
Перед лицом пристрастного
Вот я все планирую составить для себя список добрых дел и повесить, например, на холодильник. Когда-нибудь.
И первым пунктом там конечно будет «Даю честное слово больше не ползать по дневникам священников, потому что ни к чему хорошему это не приводит».
Есть у меня такая слабость, да. Конечно, не по всем священникам. Не знаю, есть ли, скажем, дневник у падре Чаплина, но туда бы я ходить не стала – неинтересно. Мне интересно к умным ходить. Очень-очень-очень образованным.
Меня прямо завораживают те кульбиты, которые они ухитряются проделывать на своем здравом смысле. Высший пилотаж жонглирования слепыми точками в нужных местах. Такие грамотные , разветвленные, хорошо обжитые пути отступления от логики.
Вот я, помню, когда пыталась верой обрасти в нежном отрочестве, сразу на первой же странице библии головой о твердь – бух, и все. Сразу выяснилось, что не могу и не умею я в это верить, даже не просите.
Не, ну правда, дождь изливающие окна на небе – это вообще что?
Так что меня всегда восхищало умение некоторых мудрых людей взнуздывать свой ум и направлять его острыми шпорами воли на тучные пастбища идиотизма без малейших, можно сказать, для себя последствий.
И я сутками могу читать их неспешные и проникновенные рассуждения о том, что ношение штанов на голове есть единственно правильное применение сего предмета туалета, так давайте же кротко поскорбим о тех, кто блаженства этого сам себя лишает. (Ну, или грозно увещуем – это уж как фишка исторического момента ляжет.)
И все бы ничего, но иногда меня заносит. Мы ведь тоже не без миссионерской задоринки.
Понаговорю-понапишу такого, что потом сама смотрю и поражаюсь – неужели это мои пальцы такое отстучать смогли?!
Вот возмущается дьяк Кураев, что по телевизору мракобесие всякое народу показывают – типа моления олимпийцам при получении священного огня с Олимпа. Нехорошо так бесов тешить на федеральных каналах-то….
А у меня по поводу мракобесия в телевизоре, сами понимаете, есть многое, что сказать, посему крышечку срывает капитально. В моей системе ценностей древнегреческие боги есть меньшая из проблем, признаться. Тот же отец Чаплин один-единственный для меня, скажем, весь сонм олимпийцев затмит и перезатмит. И возможно по части крокодилоголовости и весь египетский пантеон за пояс заткнет.
Посему я вступаю в полемику.
Ну, то есть как, в полемику…
Я просто беру и обзываю зачем-то дьяка Кураева «поклонником негевского коллекционера пиписек»
Э-хе-хе. Нехорошо. Неудобно.
Самым неприятным многим читателям статьи про гомосексуальность показалась даже не гомосексуальность, а утверждение, что человек – животное.
Ну что поделаешь, мы не грибы, не растения и даже не вирусы, а животные . Мы звери, господа.
|
Класс: |
|
|
Подкласс: |
|
Отряд: |
|
|
Парвотряд: |
|
Мы обыскали все дворы. Мы три часа бегали по улицам с воплями «кысь-кысь». Мы перекинули Гая за высокую решетку закрытого сада некоего учреждения по соседству, где мальчик обыскал территорию под суровым взглядом местных охранников.
Все оказалось бесполезно.
Мама дома сидела на телефоне, обсуждая пропажу с музейщиками. Было принято решение распечатать фотографию Пуси и развесить по всей округе. Мамина коллега вызвалась приехать и походить с нами по дворам – в музейной жизни кошка, вроде, особенно охотно вылезала из подвала именно на голос Ирочки.
Дома за печальным чаепитием мы все же сумели уговорить друг друга, что на улице кошка будет в миллион раз счастливее, чем в тесной духоте человеческого жилья.
Мы тяжело вздохнули и пожелали ей удачи.
Пятнадцать минут назад дверь бельевого шкафа распахнулась и оттуда, широко зевая, вывалилась заспанная кошка…
А под утро мне приснился сон. Поросшие зеленым мхом холмы соснового леса, общее ощущение - я в Канаде. Несколько крупных темно-коричневых лосей на горизонте. И журчит-серебрится ручеек-речка. В ручейке - лодочка, похожая на деревянный голландский башмак и размером разве чуть побольше. И вижу я серую кошку, которая садится в лодочку, берет маленькими лапками маленькие весла и гребет. Я ее спрашиваю
- Куда ты?
А она смотрит мне в глаза – и гребет по течению, к соснам.
Я проснулась – было начало девятого. Захожу в кабинет, где размещено было с вечера животное.
На северном окне – раздавленные фиалки, повалившийся горшок с апельсиновым деревом, а форточка , давно наглухо закрытая, разбухшая, теперь приоткрыта. Чуть –чуть. Как раз, чтобы кошке хватило пролезть.
Я не понимаю, как она это сделала. Даже мне, чтобы форточку эту отковырять, нужно было немало силы приложить. И прикладывать – сидя на чем? Упираясь лапами в разные стороны рамы? Повиснув на хрупком стволике молодого апельсина? Как?!
Ребята обшаривают двор. Разумеется, безрезультатно.
Полагаю, кошка уже на середине дороги к музею. Впрочем, если она решит осесть в Замоскворечье, она тоже не прогадает. Здесь Ойкумена. Стада жирных голубей. Полчища непуганых крыс. В каждом из тихих двориков – подвалы, трубы теплоцентрали и помойки-помойки-помойки от многочисленных местных ресторанчиков.
С вечера кошка соизволила запастись провиантом – наконец поела. Граммов 150 сырого мяса, средний пакетик 20% сливок и полный пакетик вискаса с лососем. Мы прямо опасались, что зверь лопнет по швам.
Так что я не то, чтобы очень переживала за нее. Дикий зверь, приученный к свободе –имеет право. С другой стороны, все равно как-то грустно.
Под вечер кошка свалилась с трубы и перешла в режим невидимости – то есть дома теперь типическая ситуация имени товарища Шредингера.
Возможно, кошка жива, здорова и надежно укрыта от зла этого мира в каком-нибудь шкафу.
А возможно, она уже самоудушилась в дебрях дачной кухни*
*Дачная кухня - это такая кухня, которую вы по случаю покупаете по дешевке, а потом она у вас год стоит в гостиной, холле и вообще всюду, потому что на даче еще нет всяких мелочей типа полов и кухню туда отправить никак не можно. В моем случае это восемнадцать предметов гарнитура, не считая посудомоечной машины - так что кошке есть где разгуляться.
Имя Пуся официально переделано в Опус Магнум , так как у нас дома не зовут кошек пусями, а собак – пёсями, мы для этого слишком замысловаты. О’Пуся - еще куда ни шло.
Впрочем, это чистой воды формалистика, так как звать эту кошку – любым именем – занятие совершенное в своей бессмысленности. Она все равно не выйдет из недр.
Да, вот такая несусветная красота висит у нас теперь под потолком в целях домашнего уюта
С тех пор, как у нас нет кошки Апрель, ( два месяца назад у киски случился тромб и за 20 секунд все было кончено – это очень печально, но все-таки Апрель была уже очень и очень немолода и прожила , на мой взгляд, жизнь приятную , необременительную и исполненную всеобщего восхищения), я все время ощущала себя не в своей тарелке. В доме пустовал слот домашнего животного, и хотя собака, отдадим ей должное, всячески старалась его заполнить , но отсутствие кошки очень ощущалось. Сядешь, бывало, на диван, а на руки-то взять и некого…
Я уже почти было присмотрела рыжую котейку породы мейн-кун, хотя рыжие британцы мне тоже очень нравятся, а есть еще ужасно забавные манчкины, но они, вроде бы, все-таки не совсем здоровенькие…
В общем, момент был упущен.
- Бедная Пусенька – вряд ли она переживет эту зиму, - сказала мама.
- Какая Пусенька?
- Я же тебе рассказывала. У нас в музее кошка год назад родила троих котят. Двое –такие обычные уличные зверюги. А одна, Пусенька, совершенно домашняя кошечка - такая ласковая , такая очаровательная кисочка. Совершенно неприспособленная к самостоятельному существованию – мы ее подкармливаем, но она все равно страшно худенькая. Прошлую зиму за ней хотя бы мамашка следила, а сейчас – охо-хонюшки…
- И что она, эта Пусенька, - хорошенькая?
- Очень, настоящая красавица! Правда, серенькая. Но, знаешь, такого благородного серого цвета… Нет, я понимаю, ты хочешь дорогую породистую кошку, и я не хочу вставать на пути твоих желаний…
Когда мама не хочет вставать на пути моих желаний, это значит только одно – желаниям пришел кирдык.
Совершенно домашняя очаровательная кошечка прибыла вчера вечером в переноске, замотанной проволокой.
Сейчас моя левая рука располосована в нескольких местах от плеча до запястья. Нет, она не поцарапана. Она вспорота пятисантиметровыми когтями. Полночи кошка провела, застряв башкой под полкой стеллажа. Когда мне удалось ее оттуда извлечь и доставить на кухню , (кожаная куртка, пятислойные перчатки, хоккейная маска), красавица с диким воем взобралась по железной газопроводной трубе под потолок, сдирая когтями штукатурку, и зависла там, шипя и плюясь на всех, кто пытался зайти на кухню.
Зато теперь ее стало можно рассмотреть.
У нее огромный нос, фактически клюв. Впритык к клюву по обеим сторонам расположены самые маленькие на свете глазки – и, должна отметить, мощное сходящееся косоглазие придает красавице дополнительного шарма. Цветом и общей прелестью мы больше всего напоминаем гигантскую амбарную крысу.
- Ну, прости, - сказала мама. – Знаешь, ее раньше не так просто было разглядеть, она все-таки диковатая…
На данный момент кошка висит, вцепившись когтями в трубу, уже шестой час. При приближении к ней – щерится и вибрирует.
Ну, здравствуй, Пуся…
Возвращаюсь ночью домой, стряхиваю с головы много дождя. На кухне сидит семейство в полном составе. Слушает радио.
А радио говорит громким трагическим голосом:
«Тата – это погибель России!»
Семейство хохочет.
«Тата – это конец всем нам!»
Семейство ликует.
- Я рада, что у всех такое хорошее настроение, конечно. Но, может, вы все-таки выключите это безобразие?
- Тссс, Тата, тише, не мешай!
« Тата не знает, что такое любовь!»
Я вздыхаю, пожимаю плечами и удаляюсь лежать в кабинете на спине и давать себе честное –пречестное слово больше на радио не ходить. Не сильна я в публичных выступлениях .
http://echo.msk.ru/programs/svechka/1156030-echo/comments.html#comments
Из плеч у меня растут две руки, на каждой из рук висит по пять пакетиков с почвой.
Потому что на секундочку заскочила в «Дом Фиалки» на Пятницкой и приобрела чуток керамзита, малую толику песочка, буквально десять-пятнадцать килограммчиков грунта, не больше, и еще чуток торфа. И три больших горшка для сансевьер. И пару бутылок удобрения. И еще контейнер для рассады. И мха. И коры. И новый пульверизатор.
В общем, была скромна и ограничивала себя в желаниях.
Торможу у аптеки, потому что я вообще-то выходила шампуня купить, цветочки это уж так, спонтанное озарение случилось
В аптеке утыкаюсь пакетами в прилавок.
- Здравствуйте, - говорю милой девушке -фармацевту . – Дайте мне пожалуйста две бутылки шампуня. Один – детский «Джонсон и Джонсон», а второй – какой-нибудь другой, примерно в ту же цену на ваш вкус.
Девушка молча смотрит на меня. Я смотрю на нее. Пальцы мои пищат и пытаются оторваться вместе с пакетами.
- Что вам надо? – спрашивает барышня.
- Шампунь, - говорю я. – Две бутылки. Один – детский «Джонсон и Джонсон». И еще какой-нибудь другой.
- Вам шампунь?
- Да.
- Какой?
У меня есть один недостаток. Когда я страдаю, я становлюсь велеречивой. Излишне.
- Мне нужно две бутылки шампуня. Одна - детский «Джонсон и Джонсон». Желтенький. Вторая – любой другой шампунь. В той же ценовой категории, понимаете? Который не сделан из крылышек высушенных фей, по миллиону за капельку.
- Я не понимаю… - говорит барышня
- Я вижу.
- Вам какой шампунь нужен?
Ручки одного из пакетиков лопаются, он плюхается на кафель, поэтому я на какое-то время выпадаю из дискуссии, пытаясь навести порядок в хозяйстве. Барышня смотрит на меня глазами сфинкса. Наконец я с пыхтением выныриваю из-за прилавка.
- Давайте, - говорю я, - разобьем задачу на два этапа. Дайте мне пожалуйста большую бутылку шампуня «Джонсон и Джонсон». Одну.
Барышня начинает перебирать плечами в сторону стойки с шампунями, потом останавливается.
- Сколько лет ребенку?
- Шестьдесят пять.
Барышня каменеет – не только лицом, но и всем телом. Мы смотрим друг на друга, разделенные неисчислимыми парсеками прилавка.
- Понимаете, - говорю. - Один из членов нашей семьи – взрослый член семьи – любит этот шампунь. У него от него не щиплет глазки и волосики кудрявятся. Зато все остальные члены нашей семьи – единодушны в своей глубокой неприязни к этому замечательному шампуню. Поэтому мне нужно два шампуня. «Джонсон и Джонсон» и НЕ «Джонсон и Джонсон».
- Так вам «Джонсон и Джонсон» нужен?
- А вы как думаете?
- Девушка, вы объясните, что вам нужно!
- «Джонсон и Джонсон»!!
«Джонсон и Джонсон» выставлен на прилавок, мы с барышней смотрим друг на друга.
- А теперь, – осторожно начинаю я – мне нужен другой шампунь…нет!! Это не убирайте! Оставьте этот! Теперь дайте мне еще один. Второй!
- «Джонсон и Джонсон»?
- Нет! Другой!
- Какой?
- Не знаю какой. Любой взрослый шампунь. Девушка, я не могу к вашему стенду пройти и сама посмотреть, что у вас есть – я с сумками туда не пролезаю между стеллажами.
- Какой вам шампунь надо?
- Пантин про ви. – наугад говорю я.
- Не торгуем.
- Велла. Шварцкопф. Хэд энд шолдерс. Тоже не угадала? Мэри эта, как её, ..Кэй, во.
Ну почему, почему я не
Написала в MAXIM статью о гомосексуализме. Вообще, моя работа в том и заключается, чтобы усердно и со вкусом описывать - куда впадает Волга.
Куда устремляет она свое полноводное русло, кишащее осетрами и задорными упругими купальщицами, и новыми интереснейшими мутациями escherichia coli, в просторечии кишечной палочкой именуемых.
То есть, в большинстве моих статей нет ни одной моей личной мысли - это все рефлексия сведений, чрезвычайно известных и лишь скомпонованных мною в более или менее стройную систему.
Все , что я пишу в этой статье, например, известно любому биологу-первокурснику. Но почему-то является скандальным откровением для тех граждан, которые как-то в свое время биологией не очень заинтересовались. И стали заниматься более симпатичными им делами. Например, депутатами стали. Священниками и тележурналистами. И теперь спешат поделиться с человечеством своими важными мыслями о его, человечества, моральном упадке...
В общем, чую, что и эта статеюшка добром для меня не кончится. Я уже и за фашизм по зубам получала, и за ислам, и за демократические институты - теперь вот, занимаюсь освещением вообще уже полного безобразия. Ну, что поделаешь. Такая работа
А давайте я кои-то веки за Путина заступлюсь. В новостях тут обсуждают психологический портрет человека, который мог нарисовать «Кошка вид сзади»
(для марсиан, которые не в курсе, поясню – Путин приехал пиариться на фоне начала учебного года и накалякал на какой-то сверхмодной школьной доске вот такой рисунок).
Ну и пошла бадяга специалистов-душеправов о том, что нарисовать такое мог только человек одинокий, неуверенный в своей мужественности, с нарушенными связами и прочая и прочая.
Я же в этом рисунке вижу только одно – его создал человек, который не умеет рисовать в принципе. И поэтому рисует то, чему его научили в детстве. Среди школьников ходили такие шаблоны-заготовки шутливых рисунков, которые мог повторить кто угодно – достаточно было заполнить простую комбинацию понятных форм. И два самых популярных были
«Кошка, вид сзади» и «Слоник, вид сзади».
Этими кошками и слониками были густо заполнены миллионы тетрадок советских школьников. На уроках от тоски порой можно было вешаться – поэтому привычка тихо мазюкать ручкой на последней странице тетради была у всех – даже у тех детей, которые при более счастливых для них обстоятельствах держались бы за километр от любых форм изобразительного искусства. Так что шаблоны были страшно популярны. Были еще, помню «Остров с пальмой» и «Портрет принцессы» - их тоже мог аккуратно перерисовать кто угодно. .
Способные к рисунку дети обожали копировать морды героев диснеевских мультфильмов. Еще более способные – орнаменты. Оригиналы малевали, что в голову придет. А будущие дизайнеры с фантастическим правдоподобием воссоздавали шариковой ручкой на клетчатом листе игру света на хромированном крыле заграничного автомобиля во всем его хищном великолепии.
Был и еще один тип рисунка-игры –страшно популярный. Слушая об ужасах фашизма и героизме наших отцов и дедов, советские дети массово рисовали в тетрадках – концлагеря. Аккуратные ряды бараков. Ряды миниатюрной колючей проволоки. Крошечных человечков «палка-палка-огуречик» на апельплац. Виселицы и газовые камеры. Овчарок размером с блоху. Грузовички, подвозившие «циклон Б» и увозившие трупики, горки с которыми всегда украшали край рисунка.
Суть рисунка-игры была не столько макабрической, сколько хозяйственной, требовалось нарисовать самое продуманное, самое интересное и необычноей лагереустройство. Хороший, качественный концлагерь на разворот большой тетради рисовался неделями, если не месяцами – ими потом хвастались на переменах.
Помню, я, избегавшая концлагерной темы, пыталась рисовать в этом стиле что-то другое. Устройство средневекового замка, дом большой семьи, ферму. Но получалось как-то бессистемно и неинтересно.
Ага, Ньюкасл не подтвердился. Как я и думала. Имея возможность круглосуточно изучать часть популяции московских голубей, я являюсь бесценным источником информации о них, да кого бы это интересовало.
Но если вдруг кому –то интересно, то вот, пожалуйста.
Итак, популяции выросла примерно в два раза за последние 5 лет. (Полагаю, что огромную роль тут сыграло уменьшение популяции ворон, уличных собак и кошек. Особенно ворон, конечно, которые всегда держали голубиные яйца и голубиных птенцов в качестве важной части меню. Интеллектуальный гений Онищенко, который объявил воронам войну, обозвав их «летающими волками, разносящими заразу», мало того, что ни черта не знает о том, насколько резистентны падальщики к инфекциям и какую важную роль они играют в деле борьбы с ними, так он еще и порушил к чертям баланс городской экосистемы).
Ньюкасла я не видела – там симптоматика все-таки очень характерная. А вот сальмонеллеза –сколько хочешь. Страдают, в основном, молодняк, старики и увечные. Перья становятся тусклыми и липкими, птица промахивается мимо корма, теряет страх и совесть, лезет к людям, требуя любви и жрачки. На позднем этапе начинает судорожно дергать шеей, пытаясь проглотить пищу. Я им в миске развожу ципролет 250- таблетку на пол-литра, ставлю на крышу раз в день 5 дней подряд. Штука довольно эффективная, многих спасает. Людям сальмонеллез передается лишь в том случае, если лопать голубей и их яйца. Ну и руки после контакта лучше мыть, прежде чем совать их в рот.
Но вот что имеет характер эпидемии и совершенно не поддается лечению, хотя людям совершенно не опасно – так это птичья оспа. Распространилась страшно: болен каждый второй молодой голубь первого года жизни. Особенно страдают белые, черные и пестрые голуби, серые чаще невосприимчивы к этому вирусу. Надеюсь, что подмосковные птицефермы бдят и вакцинируют своевременно – оспа страшно косит многих птиц, в том числе кур. Выживают единицы. Самый характерный признак: сперва желтоватые, потом темнеющие струпья на глазах и клюве.
Теперь о том, что голубь – это летающая крыса и гнать их надо из городов взашей.
Вообще-то эта крыса –первая птица, которую приручил человек. Задолго до всяких уток и кур эти крупные и мясистые обитатели скальных регионов северной Африки снабжали наших предков мясом. Их приносили в жертву в египетских, вавилонских и еврейских храмах, в корзинках из ивовых прутьев финикийские моряки развозили голубей по миру, и сегодня нет, пожалуй, стран, где не было бы голубя.
Эта птица –абсолютный синантроп. Выведенная нами фактически заново. Жирная, мясистая, тяжелая и неповоротливая она может жить только в городах, так как ей требуется масса корма, который она не в состоянии собрать сама. Поэтому голуби занимаются тем, что бегают за человеком и канючат кусочек ватрушки.
Лично я считаю, что долги надо платить, а этой птичке человечество многим обязано. Конечно, не так как собакам, например, но все-таки.
Сижу в редакции. Листаю чешский Maxim. Меня хлебом не корми, дай в славянских наречиях покопаться - я прямо как корсар перед кораблем с сокровищами себя ощущаю. Хватай, ребята, тащи и рви!
Разворот. На развороте ныряльщица в ластах в обнимку с акулой.
Ну, акула. Ну, ныряльщица. Ну, подумаешь.
Но как это звучит по-чешски!
«ЖРАЛКА И ПОТОПЕШКА».
Продавать урожай советуете? Ну-ну. Мне еще не хватало кроме всего прочего понемножечку барыжить картошечкой.
Потому что единственный в нашей семье человек, который любит и умеет торговать – это, увы, именно я. Вот мне понятен и азарт торговца, и кайф от сделки, я с младенчества обожала играть в магазин, впаривая очереди из пластиковых уточек и резиновых козочек – листья подорожника в обмен на конфетные бумажки.
Как же торгует папа, я могу рассказать.
Мне было лет четырнадцать, и папа в очередной раз устроил какую-то немыслимую огурцовую вакханалию на даче под Рязанью. Первый год огурцоделия выдался неудачным, (я уже тут об этом, вроде, рассказывала), зато на второй год, учтя все агротехнические нюансы, папа вырастил примерно миллион огурцов. И вопрос утилизации встал очень остро, потому что даже до папы дошло, что столько бочек солений мы съесть не сможем, даже если планируем побить все рекорды долгожительства.
… Да, точно, это мы не в первый год поехали на рынок в Голутвин, не с чем нам тогда туда было ехать, это был именно второй год…
Ага, ну стоим мы с папой, значит, на колхозном рынке в Голутвине, а рядом с нами стоят огурцы в мешках. Много. Папа только что оплатил аренду прилавка и вот он смотрит на этот обитый цинком прилавок, и я вижу, что папа сквозь загар немного бледный. Но решительный. Он таскает мешки за прилавок, а параллельно объясняет мне, что нет ничего зазорного в том, чтобы честно обменивать плоды своего труда на соответствующие дензнаки. Цитируя при этом Франклина и де Токвиля.
- Вы огурцы продаете? -спрашивает нас какая-то дама в возрасте, перегнувшись через прилавок.
- Нет-нет, - поспешно объясняет папа. – Не продаем. У нас еще весы не настроены. И мы тут пока только все раскладываем. Но вы возьмите так, на пробу!
И насыпает даме полную сумку маленьких зеленых огурцов породы «Изящные». Отмахиваясь от протянутого рубля.
- Это ты чего делаешь? – поинтересовалась я, глядя, как дама, тяжело кренясь набок, уносит от нас добычу.
- Ну, так, - говорит папа. – Расторговываюсь на удачу .
Весы он настраивает примерно час. Ему не нравятся выданные нам в администрации гири. Они какие-то слишком ржавые. Папа долго счищает с них ржавчину, а потом обматывает гирьки ниточкой, чтобы возместить потерянный вес. Все это он проделывает, стоя спиной к уже начинающим заполнять рынок покупателям и старательно загораживая своей могучей спиной огурцы от их алчных взглядов. Я сижу на прилавке, наслаждаюсь чудесным летним днем, шумом рыночной толпы. Удивительно, как много всего зеленого продают на подмосковных рынках. Зеленые ранние яблоки, зеленые огурцы, петрушка , укроп, кориандр, зеленоватые плоские репки, желтоватая зелень листьев салата, царственная зеленая бледность ранней же, еще совсем рыхлой капусты, интенсивно-зеленый горошек, а рядом с ним – малахит крыжовника, насыпанного горками на газеты…
Наконец папа с тяжелым вздохом поворачивается лицом к зрительному залу и решительно высыпает на прилавок первое ведро огурцов.
–Ладно, -выдыхает он,- продаем!
«Продавал» он примерно две минуты. С каменным лицом глядя в небо, он стоял за прилавком. Если перед нашими огурцами тормозил потенциальный покупатель и принимался рассматривать товар, папа все же кидал на него взор. Таким взглядом, полагаю, Прометей мог бы приветствовать приближение облизывающегося орла.
На третьей минуте папе показалось, что в толпе мелькнуло лицо его коллеги по ИНИОНу, он , как большая крыса, метнулся под прилавок и замер там.
- Посмотри, - сказал он мне, лежа на земле – Это не Александр Николаевич? Там, слева.
- В
Мой папа одержим страстью к земледелию. Не поймите меня неправильно, я тоже не имею ничего против возделывания почвы и разведения огородов. Даже люблю это дело. Но с моей точки зрения, идеальное земледелие выглядит так:
Я просыпаюсь утром на даче. Делаю чашку кофе. Любуюсь садом. Потом спускаюсь вниз и вскапываю грядку размером с дамскую сумочку. Сажаю туда три куста земляники. Два часа курю в шезлонге, пью чай и удовлетворенно созерцаю результаты своего труда. Примерно так.
Но папа - о, это совсем другое дело. Его фигура - в закатных лучах, с воздетой мотыгой - неизбежно украшала все наши дачные пейзажи. Папа мыслит масштабно. Он мыслит примерно так:
«Под чеснок отведем две сотки, этого, полагаю, хватит».
- О да, папа! – осторожно отвечаем мы. - Этого будет более, чем достаточно. Мы будем надежно избавлены от дефицита чеснока в нашей жизни. А если мы еще и придумаем – что с ним делать, то наше существование станет совершенно гармоничным.
Сейчас, когда мы купили полгектара земли и начали там строить как бы дом, папа, естественно, совершенно сорвался с цепи. Мысль о том, что на вверенной нам территории остается хотя бы клочок почвы, еще не засаженный брюквой или ревенем, ввергает его в холодный пот.
Еще с зимы он начал, по-особенному щурясь, смотреть на Лешу и Гая. Энергично требовал, чтобы они больше ели. Я-то понимала, что к чему, я-то выросла при рабовладельческом строе, но наши рафинированные молодые люди до сих пор не сталкивались с первобытными стихиями в диком их проявлении...
… Я должна отдать должное Леше. В отличие от Гая, которые предпочитал большую часть времени проводить в обмороке на поленнице, Леха копал. Он копал, стиснув зубы и делая вид, что все в порядке. Он копал от рассвета до заката. Он копал первый раз в жизни и , на мой взгляд, накопался на всю оставшуюся. Он плечом к плечу с папой поднимал лопатой целину…. Я прямо начала им гордиться.
- Культиваторы- это баловство, - говорил папа, маниакально орудуя лопатой. – И никаких тракторов я сюда не пущу! Не позволю губить плодородный слой! На первый раз – осторожная ручная вскопка, потом – только безвспашное земледелие! Леша, разбивай комки тщательнее, Гай, выбирай корни и таскай их в компост. А ты иди-иди отсюда, не путайся под ногами, мадама. Раз уж решила бездельничать, раз уж их благородие слишком хороши для лопаты - то и не мешай людям работать!
Устыдившись, я тоже брела за лопатой. В этом были и свои положительные стороны. Например, я исключительно ясно поняла, что писать статьи – вовсе не трудно. Трудно – это когда ты двенадцать часов копаешь, а писать статьи – это легко, весело и приятно. Я, собственно, раньше очень твердо это понимала, но потом как-то подзабыла.
Вечерами папа, выпив чаю, садился делать перевод, высказавшись в том смысле, что нет ничего лучшего, чем смена труда физического – трудом интеллектуальным.
А мы втроем собирались во дворе у костра и строили планы побега.
- Мама. Ты не думай, ты просто вызови завтра водителя. Мы с Лешей скрутим деда, запихнем в его машину…
- Мы его не сможем скрутить, - задумчиво говорил Леша.
- Нам мама поможет. Или пускай он остается, а мы уедем. Мне учиться надо!
- Ого, какие речи я слышу. Учиться, значит, захотелось?
- Ты не представляешь как! Меня переполняет жажда знаний!
- Нельзя его тут оставлять одного. Он сорвет себе жилы и откинет копыта. И, кстати, нам еще копать восемнадцать ям под яблони. Метр на метр на метр.
- Как раз хватит, чтобы нас всех похоронить.
- Я вот одного не понимаю, - Леша чертил палочкой по углям. - Сколько урожая приносит один куст картошки?
- Килограмма полтора. А если хороший урожай, то и по три можно снять
- Будем верить, что урожай будет плохой. Значит… значит у нас будет примерно пять тонн картошки?
- Ага.
- Но зачем?!
- А зачем встает солнце? В природе нет целеполагания, это антропоморфизм.
- Но что мы с ней будем делать??!!
- Ну, это будет выглядеть примерно так. Мы наймем машину системы газель. Забьем ее мешками по самую крышу. Развезем картошку по всем нашим квартирам. А потом будем с нею жить. Дарить друзьям и родственникам. Любоваться тем, какая она коричневая и как ее много. Прыгать через мешки, добираясь до туалета. Собака будет гонять клубни по полу. Мы будем иногда на них спотыкаться и падать – это смешно. Когда к весне картошка начнет потихонечку гнить, мы, втихаря от папы, будем ее осторожно выкидывать. В принципе, все это не так страшно, поверь, мы так уже жили не раз, и это даже весело. Ты картошки не бойся, ты их бойся!
И я махнула рукой в сторону будущего яблоневого сада.
PS. Вчера папа вернулся на дачу после двухнедельного отпуска. Позвонил и звенящим от счастья голосом сообщил,