А почему разбираться в дорогих часах и машинах (и телефонах) - признак плебейства, а в искусстве - нет? Небось ни настоящего Maybach в жизни о столб не рассадить, ни Пикассо на стенку не повесить.
Лох - это судьба.
Неча уворачиваться.
М?

быть в близких отношениях с женщиной и спать с женщиной - две страсти не только различные,но едва ли не противоположные. Любовь проявляется не в желании совокупления (это желание распространяется на несчетное количество женщин), но в желании совместного сна (это желание ограничивается лишь одной женщиной (с)

а меня перестали комментировать, видимо настал тот самый момент когда ты действительно пишешь себе и сам для себя...........
п.с. спасибо

Был в кафе. Сидят.
Она в оранжевом топике и он в желтой футболке. Покемоны, твою мать.
Она неудачно оделась для собеседования: топик позволяет слишком глубоко заглянуть в неназываемое...полочку из первого размера, где трутся друг о друга полушария, и теперь вынуждена сидеть, ставя локти на острые коленки голых чуть слишком мускулистых ног, сводя узкие плечи и закрывая предплечьями то, что он хочет увидеть.
Он устал с ней биться, он закатывает глаза и откидывается на спинку дивана, прося еще кофе.
Она расслабляется и опускает плечи. Еще немного и она снимет ногу с ноги, и в процессе он сможет узнать о ней еще чуть-чуть больше.........
Но у чувака нет никакого терпения:
- И что вы будете делать? - он стремительно подается к ней, обливая стол коричневой жижей эспрессо.
Она снова отшатывается и закрывается, бормочет какую-то глупость, но тут плазма на стене начинает петь французскими голосами и головой подонка алжирского явно происхождения о том, как им всем там хорошо в солнечной Франции и в частности - в прекрасном оранжевом автобусе.
Когда я снова обращаю внимание на покемонов, я в третий раз слышу:
- Вы не понимаете стратегии. Это же тактика, это неважно, тут важна концепция...
- Ого! - думаю себе я. - Щас пошлет.
Они встают. Она все поняла, расслаблена и несчастна, а он наконец может посмотреть.
Обращаясь к ее полушариям - так, что расходящееся косоглазие становится заметно даже в полумраке кафе - он выговаривает с ноткой сожаления:
- Вот так. Вы нам не подходите.
- Они как раз тебе подходят, чувак - думаю я. - Но она и правда дура какая-то.
Хлопает дверь.
В кафе остается одна хозяйка и я.
Хозяйка красиво ходит, и я смотрю на ее спину.
Секс правит миром, секс и непонимание.
Вот только как они умудряются еще что-то делать?............НЕПОНИМАЮ

с утра слушаю это "Эхо" этой Москвы. На этом "Эхе" этой Москвы столько медицинской рекламы, что его пора переименовывать в "Больничные будни". Какая-то некрепкая у них оказалась целевая аудитория. В сетке - "Простатит шагает по стране", тематические программы - "Артрит, твою мать", "Радикулит, твою мать" и "Тромбофлебит, твою мать", объединенные в блок "Ит твою мать!". Три информационных блока - "Пищеблок. Кашка", "Пищеблок. Супчег" и "Пищеблок. Вареная свекла", вечерняя программа "Клизма с ромашкой", ночная - "Реланиум внутримышечно".
смешанные впечатления

Устал.
Всерьез думаю о запое с последствиями.
В конце концов мою безупречную (гы) репутацию давно пора подмочить.
Смотрел в окно курилки. На балконе соседнего дома лежит лист фанеры.
На нем крупными черными буквами написано: "ФАНЕРА".
Как говорится, смотри не перепутай.
Мне бы дверь с надписью "Для тех, кто всё".
Я всё.

Ходили обедать с коллегами. Вместо любимой девушки - опять эти снулые рыбы. За это знаков им не подавал и цветов у папоротника искать не звал. И не позову.
Зато придумал прекрасный подарок новобрачным. Гранитную надгробную плиту с именами брачующихся и пожеланием жить счастливо и умереть в один день. И нецелевое использование исключено, красота.
Посылаю вам луч еды. Регулярное питание - наше все.

Провел среди себя неделю борьбы с курением. Двое суток не курил совсем, за неделю ушло меньше пачки. О свойствах никотиновой зависимости: конечно, наркомания чистой воды, как о ней пишут в книгах, микроломка раз в час. Хуже всего то, что со временем желание не проходит.
Зато вот заметил, что с каждым днем мне все меньше нравится тот жизнерадостный придурок, который здоровеньким помрет, пока я внутри него мучаюсь. К тому же его все время надо чем-то занимать. Особенно перед сном и после обеда - то есть в то время, когда заниматься чем бы то ни было совсем не хочется.
Малодушно думаю о сдаче........

проезжал вчера дорожный указатель к конно-спортивному комплексу "Битца" .....как то хочется уравновесить еще тремя - "Ибатца", "Нажратца" и "Выспатца". Просто битца уже надоело.....
п.с. к чему бы это???????????????

Вот черт возьми. А ведь я, на самом деле, понятия не имею, как влюбить в себя женщину. Прямо таки ощущаю свою мужскую ущербность. Уже почти что упиваюсь ею. Как соблазнить (читай – затащить в постель) знаю. А влюбить…
Но если вспомнить прошлое, то могу сказать, что когда сильно любил, мне некогда было думать о том, как меня любят.
И если женщина, которую ты обожаешь всем своим существом, в тебя не влюблена – это причиняет лишь некоторое расстройство и грустную улыбку, а далее – лишь бы она была счастлива, потому что счастливый смех любимого человека – это почти (!) самое лучшее, что можно услышать, даже спрятав глубоко в сердце укол от осознания, что счастлива она не с тобой........

Это цитата сообщения kyuukazan Оригинальное сообщение

Ладно преждевременная старостть, но то что я пол так незаметно для себя поменял, это новость.:)
Медитация это хорошо, вот только для этого нуэжно специальное помещение, и никаких людей)
сходи в туалет там не будет людей.............гы

Слушая чужие разговоры, я тогда искал и не находил дверь в вогнутой серой бетонной стене, сомкнувшейся вокруг меня уже не вспомнить - месяцы ли, годы ли тому назад. Точно зная, как выглядит эта дверь, видя внутренним взором, как неблестит шляпка одного из обойных гвоздей и воображая, какой золотой свет ляжет на безжизненный цемент у порога, когда она откроет, я вел пальцами по выгнутой в сладкой истоме шее, полупрозрачной коже с картой бегучих девичьих вен под ней, я утопал пальцами в живом и теплом облаке ягодиц, но и в это время все ждал, что привычно - чуть потянуть на себя и тогда уже повернуть - хрустнет уставший механизм старого замка и кто-то впустит меня в тепло дома с этой выстуженной осенними ночными заморозками серой и безжизненной улицы.
Но только желто-серые листья гремели по асфальту, стекая с измученных городских деревьев; все вокруг становилось все более знакомым - и будто живая тьма, свернувшаяся под старенькой машиной у бордюра, и облупленная краска на скамейке сквера - и вызывало все меньше интереса; и неспешно, как приходит осень в эти средние широты, в голову въезжала мысль о том, что дверь эта, открывавшаяся раньше по первому желанию, теперь закрылась навсегда; ну что же - значит, мы будем жить на улице.
Ночной самолет, заходя на посадку, пробивал одеяло облаков - если смотреть снизу, в небе вспыхивала ослепительная звезда. А я придумывал кошмар для пилотов - как, заканчивая будничный рейс и выпав из облаков, они не находят на земле ни посадочной полосы, ни оранжевых пунктиров автомобильных трасс - синий луч фар лайнера выбивает из тьмы на земле только серую равнину, пробитую светом группу облетевших деревьев, переплетающихся со своими тенями, безжизненный берег реки. Нет, карты верны. Но там, внизу - ничего прежнего нет.
Чужие разговоры приносили разное, как пограничное море приносит причудливой формы бутылки синего стекла, поплавки иностранного дела сетей, половину спасательного жилета, труп маленькой акулы или невзрачного вида куклу с оббитым носом и обесцвеченным комком переплетенных водорослями волос. Конечно, порой в них удавалось узнать имя нынешнего друга, чаще - прорывался сквозь хитрый плетень чужих желаний, предпочтений, намерений тот золотой свет другой жизни, который неожиданно согревал окоченевшие пальцы: если уж жить на улице, то начинать надо зимой - потом по-любому будет привычно, а поначалу - так все легче и легче.
Нет, конечно, игра, игра - даже игра в игру. Иронии и самоиронии, сколько вложено было, хватило бы на пол-земли (воображение отрисовало половинку глобуса, улетающую в колющуюся звездами бездонность вселенной). Да, прижимаясь сзади к круглой заднице N, я наматывал на кулак ее волосы - и когда она сладко и податливо прогибалась в пояснице - думал о том, что я обманываю ее, я ей вру: не знаю, зачем - но привычка быть честным с собой как-то сама поселилась во мне и живет. Впрочем, я вполне отдавал себе отчет и в том, что с N в этот момент был не я, а совсем другой человек; на нем она раскачивалась бы и кричала гораздо искреннее, но ход туда для нее был так же закрыт. Откуда-то отсюда и выросло понимание дружбы, если возможна в принципе дружба между людьми. Их было много. И каждая, позволяя увезти себя с чужого праздника в скользящий и переплетающийся рай чуть пьяной, но абсолютно искренней ночи, как бы говорила - ни у тебя, ни у меня нет ни родины, ни дома; давай?
Нелюбовь, конечно. Но зато - какое доверие.
Но без потерь не бывает, нет. Не бывает без потерь. Когда ночь нежна, когда в волне волос ловишь чужие губы, закрывая глаза, когда очень хочется, обмануться недолго; но утро, как правило, лечит эту болезнь, как лечат бомжей в "грязной" хирургии скорой небольшого города: режь, студент, с запасом - чтобы гангрены не было; сколько ж он у нас тут валяться будет - без паспорта, без полиса? Ни на минуту не прекращающаяся война со смертью не терпит сантиментов - режь с запасом. Вызови ей такси.
Пусть она плачет, глядя на неон витрин по пути домой; таксисту-то все равно, он привык. Доверься профессионалам. Пусть никто утром не видит, как ты мучительно пытаешься отмыть с лица, оттереть мочалкой в горячем душе последствия вчерашнего перебора, следы похмелья. А уж если позволишь остаться до утра - только предельная вежливость спасет вас от взглядов в глаза - и уж тем более разговоров. И прощаясь, чуть крепче, чем нужно, сожми ее тающую кисть: спасибо. Это тоже вежливость - спасибо, что не стала плакать. Что тебе хватило сил пережить внутри себя то же, от чего тошнит меня - две таких ноши не вынести и коню.
Чего уж хотеть от нас.
А если она таки заплачет - ну, терпи. Целуй чужие заплаканные глаза (господи, какая она дура! А вечером она скажет в телефон: де нет, я все поняла - и ты уронишь равнодушное "извини" и будешь полночи искать компанию внепланово напиться. Больше никогда так не делай.
Чужие разговоры, как шепот моря - каждому своё; помнишь - тогда, давно, ты все удивлялся: какую книжку ни открой, там всегда трое и несчастье. Так и с разговорами. Читать далее...

Эта парочка, Малыш и Карлсон, работала в деревообработке от веку. Малыш - мультяшный персонаж, ясноглазое чудо двух-с-чем-то-метрового роста, метр в плечах, нелепый детский подбородок, наивная челка. В руках у него всегда было что-нибудь крупное - лом или кусок бруса десять на десять, метра полтора длиной.
Я как-то спросил Карлсона:
- Какого хуя для Малыш лом с собой носит?
А Карлсон ответил:
- Спокойствие, только спокойствие. Пока у него руки заняты, он ничего не сломает.
- А лом? - пошутил я.
- Тебе игрушки жалко? - серьезно и грустно ответил Карлсон.
Пол в цеху ходил ходуном. Рама размеренно жевала шестиметровый ствол сосны. Карлсон орудовал в подающей тележке-паровозике. Был он круглый, но с решительным, как у крейсера времен первой мировой, лбом - и с каким-то естественным сродством ко всяким кнопкам и железкам.
Малыш стоял, опираясь на станину рамы, глядя завороженно, как текут вниз, в бункер, весенние, резко пахнущие скипидаром ручьи сосновых опилок. В руках у него ничего не было. Рот, правда, был занят сигаретой. Хотелось вынуть ее - и закатить курильщику крепкий отцовский щелбан.
Карлсон, растопыривая локти, как краб, подергал рычаги, разжимая захват. Комель ушел в зев рамы, тележка покатилась назад, отцепив переднюю свою, отдельную, как задние колеса лесовоза, часть - принимать следующий ствол. Малыш протянул руку подправить что-то в шоркающем механизме пилорамы. Сигарета его выпала изо рта, рассыпав сноп искр по станине и упав на размеренно движущийся вверх-вниз рычаг привода пил - всем бы нам такой рычаг.
Малыш сунул руку в железное и дышащее нутро механизма. Вынул он ее уже без мизинца. Дальше началось кино.
Кто-то останавливал дурное и упрямое железо, кто-то побежал за врачом.
Малыш уселся на задницу и погрузился в созерцание. Серыми своими наивными глазами он смотрел на прущую из руки кровь, и в глазах его стояли слезы. Настоящие слезы, детские, от обиды, в глазах сорокалетнего мужика.
Карлсон вылетел из тележки и барражировал вокруг напарника, не подпуская к нему никого - даже осоловелую корову-докторшу из медпункта. На лице докторши было написано крупными складками: я спала на кушетке и какого хуя вам надо? Увидев кровь, она едва не отчалила в обморок.
Кто-то достал из механизма утраченный палец и сунул его Карлсону.
Это было здорово: в полете Карлсона тут же проявилась какая-то солидность, будто из вертолета он разом превратился в военный транспортник. Цветом он тоже был похож - такой серо-зеленый, но скорее серый.
Потом все ушли.
Сказали - Малыша увезли в больницу.
Через пару дней Карлсон залетел к нам на бреющем - он был сильно пьяный, от переживаний. Успокоил - палец Малышу пришили, будет жить. Потом повернулся ко мне и расстроенно просипел со слезой:
- А ты говоришь - зачем ему лом.
Кивнул сам себе и приговорил веско:
- Нужен!

Я часто думаю, зачем я вру.
Ну зачем?
Господь отметил меня? Ха-ха.
Тем утром, когда дотч - они жадные, жадные, девочки - вытащила из банки последнюю шпротину, я пошел вылить масло, пока оно не устряпало всё, что можно. Но не в раковину, нет.
В унитаз.
И когда я наклонил абсолютно пустую банку над сантехникой, из нее выпала еще одна рыбка. Это было так красиво - золотая, бронзовая, серая рыбка в белом безмолвии фаянса. Это было так трагично. Это была издевка, издевка судьбы. Рыбка, возникшая из пустоты, мой Бог смеялся надо мной щербатым ртом - а золото рыбки расплывалось по сочащейся из бачка воде.
Кто вынес бы это? Я оглянулся - на полочке лежал и улыбался старый сифилитик Ницше, Заратустра. На глаза всерьез наворачивались слезы - Сверхчеловек я вам? Не глядя, я нащупал кнопку на бачке. Поток ледяной воды унес мою рыбку в хитросплетение труб.
Рыбка, рыбка.
- Ты сволочь, мой щербатый Бог - подумал я.
И я его перехитрил. Я часто думаю с тех пор - зачем я вру?
И как получается, как так получается - когда я затихаю, я все равно слышу: рыбка во мне поёт?

Есть такая порода – вечно Погибающие Тридцатилетние Мальчики. Это такие прекрасные, ничего не делающие существа, баснословно талантливые, умные, слегка на чём-нибудь торчащие и восхитительно ебливые – просто в руки взять нельзя, тут же кончают начинают … Именно в 30 достигают они своего расцвета, потому что проделывать всё это в 25 - естественно, а вот позже появляется благородный привкус пепла и печали. (А ещё позже уже неприлично и некрасиво – просто старый неудачник, и всё).
Итак, «мне тридцать лет, и я невыразимо одинок».
Спасать п3м – любимое развлечение девочек всех возрастов. Молоденькие прибегают с воплем «а теперь я тебя пойму и полюблю по-настоящему, как никто», ровесницы – «давай вместе поимеем этот грёбаный мир», а взрослые - «сейчас я сделаю из тебя человека!». Это не считая тех, кто просто заглянул на предмет потрахаться.
Есть ещё мужского пола друзья, которые приходят выпить, поговорить о жизни и дать пару полезных советов.
Так они все водят вокруг него карнавальные хороводы, а он сидит, улыбается, курит траву, чуть прикрыв глаза, иногда изрекает что-нибудь гениальное и ни хрена не делает.
Но однажды появляется Она, какая-нибудь прекрасная Она, какого угодно возраста, из любой категории, (хотя чаще всего приходит со стороны, не из «своего круга»), но вся разница в том, что он почему-то в неё влюбляется. До такой степени, что решает изменить свою жизнь. Ищет работу, прекращает спать с кем попало, что-то делает для денег.
И вот тут начинается самое интересное.
Потому что все друзья, подруги и прочие спасители встречают её в штыки. Им, на самом деле, хотелось просто «поговорить об этом», а вот терять славного, всегда свободного приятеля, собутыльника, сокосячника и любовника – нет, не хотелось.
Друзья начинают усердно лить в уши яд, а все бывшие девушки сплачиваются между собой против этой дряни, которая хочет из нашего свободного художника сделать клерка (бизнесмена, работягу, мужа – нужную мерзость подчеркнуть). Сначала в бой идут проверенные кадры – все бывшие начинают возвращаться в его постель и предлагать «ещё разок, напоследок». Потом откапывается какая-нибудь новая девочка в его вкусе и, желательно, из противоположной «злодейке» возрастной категории: молоденькую выставляют против «старой коровы», а опытную против «соплюхи». И вообще, обеспеченную против «хипушки», творческую личность против «секретарши», худую против «жирной», фигуристую против «тощей» и т.д.
И почти всегда в этом месте п3м ломается. Потому что ему и так тяжело и очень страшно – попробуй-ка после стольких лет безделья начать что-нибудь с нуля и узнать, что ты вовсе не юный гений, а дилетант без опыта работы; попробуй обходиться без еженедельного допинга в виде нового тела, того гляди, вообще вставать перестанет; да просто попробуй не курить две недели… Короче, он вдруг внезапно и безоглядно влюбляется в эту «новую» и обрушивается в ту же уютную задницу, откуда только успел высунуть нос.
«Она», оскорблённая, уходит, остальные празднуют.......

Однажды утром она встаёт и выходит из дома – молодая, двадцатилетняя, решительная, как «ёб твою мать».
Она уходит, не оглядываясь, с намереньем полюбить всем сердцем, накормить грудью и удивить своим телом мир.
И ровесник говорит ей «возьми», но она не может его полюбить, тридцатилетний говорит «иди сюда, детка»,
но у неё не получается его накормить, а сорокалетний – «о, моё дорогое дитя», но ей нечем его удивить.
Десять лет проходят очень быстро, может быть ребёнок, может быть – работа,
но ей так и не удаётся удивить двадцатилетнего, полюбить ровесника и накормить сорокалетнего.
Следующие десять лет тянутся гораздо медленней и, в конце концов, двадцатилетний говорит ей
«выходи за меня», и тридцатилетний говорит «выходи за меня», и ровесник сказал «иди за меня замуж».
Но она, закрывая дверь за собой, двадцатилетней, юной, ушедшей, отвечает устало «да вы охуели, ребята».
Как вы мне надоели....

Она стояла на подоконнике, босыми ступнями ощущая старую облупленную краску и лбом и коленкой упираясь в стекло, смотрела вниз. Молчала. Двигалась изредка, осторожно, когда неровным дыханием через запотевшее стекло становилось невозможно рассмотреть дерево далеко внизу прямо под ногами. Через открытую половину окна в комнату врывался ветер и дождь, и лучи заходящего солнца. Она стояла, закусив губу. Смотрела вниз. В комнате за её спиной играла музыка и оглушительно звонил телефон. В комнате был совсем другой мир. Большим пальцем правой ноги она сосредоточенно стряхивала облетевшую краску на пол. И смотрела на дерево. Дерево было далеко внизу; совсем близко: на дереве сидела кошка, смотрела вниз.

Стекло окончательно запотело.

Не оборачиваясь, она спрыгнула с подоконника на пол, повернулась, подошла к телефону и взяла трубку.

Тишина.

Музыка заполнила комнату, оставляя пустоту лишь внутри неё. Она улыбнулась в молчащую телефонную трубку. Аккуратно положила её на пол. Медленно, будто погружая в воду, подняла руки, нащупывая мелодию и сливаясь с ней. Застыла.

Танец почти застал её врасплох, но в последнюю долю секунды она подчинилась рваному ритму, наполняя движением и смыслом своё тело, комнату и звучащую мелодию, распахнутое окно и ветер, нерешительно колеблющий лёгкую ткань занавески. Сплетала и расплетала руки, мгновения и сны ясным узором жизни. Просто и понятно, и молчала кошка, сидящая на дереве, и молчал телефон.

Она танцевала.

Она очень любила смотреть вверх.

Смотреть на облака или на звёзды, смотреть сквозь прищуренные веки или спутанную ветром паутину листвы и ветвей. На отражение неба в лужах и в своих зрачках. Смотрела на людей, часто и подолгу. Спокойно и задумчиво. Люди думали, она чего-то от них хочет, что-то сказать или, может быть, попросить. Люди восхищались ею и даже иногда предлагали чем-нибудь её угостить. Иногда она соглашалась. И смотрела вверх. Люди улыбались и думали (немного даже гордясь собой), что спасают её от голодной смерти. Она не возражала. Она просто смотрела им в глаза. С благодарностью, – казалось им.

И она уходила от них, шла по улице, как обычно. Мягко подпрыгнув, взбиралась вверх по стволу.

Она сидела на дереве. Смотрела вниз.

Ему часто снился один и тот же сон.

Он бежал куда-то из последних сил, больше всего на свете боясь опоздать. Сбивал прохожих с ног, протискивался сквозь толпу, открывал бесконечные тяжёлые двери, взлетал вверх по ступенькам, сбиваясь со счёта, сбивая дыхание, последним усилием открывая последнюю дверь, застывал на пороге. Пустая комната, распахнутое окно и ветер, нерешительно колеблющий лёгкую ткань занавески. Телефонная трубка возле аппарата на полу. Он устало опускался на пол, брал трубку в руки и, прижимая её к уху, жадно вслушивался.

Тишина.

Но каждое утро, проснувшись, он забывал этот сон. Оставался лишь тонкий привкус ощущения, тянущий к себе, словно магнит.

Он постоянно пытался вспомнить это ощущение. Но не мог. Неясное воспоминание преследовало его, стало навязчивой идеей. Иногда он вдруг вскакивал с места и начинал бесцельно бродить по комнате, слепо шаря в воздухе руками. Люди думали, что он сходит с ума. Одни говорили, что это наследственное, другие – что у него большая трагедия в личной жизни. Он ничего не замечал. Он ложился спать, и каждое новое утро становилось ещё более невыносимым.

Ночью кто-то мягко коснулся его руки. Он открыл глаза. На краю постели возле него сидела кошка и внимательно смотрела ему в глаза.

Сон.

Он открыл глаза, включил свет. В комнате никого не было.

Он встал и подошёл к столу. Осторожно взял в руки телефонную трубку и поднёс её к уху.

И улыбнулся.

...бьёшься лбом в монитор, силясь объяснить что-то, горестно у неба вопрошаешь, как же сказать-то так, чтобы переводить не надо было с русского на русский... и мысль: да никак, и не кому-то а только себе. Иначе пустое сотрясание воздуха стуком клавиатурным да несколько килобайт слов в аськиных логах похоронены заживо, сразу и навсегда. И, казалось бы, и так всё понятно и писать незачем, ан нет, пишу ведь зачем-то...себе самому пометочка на полях, учись.......

Нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра; есть только здесь-и-сейчас, тягучий обрывок времени, пауза между; шаг и тень и эхо; середина; точка или запятая; белое на белом; тишина.
Есть только ветер на вдохе, взмах лёгкой ткани, рука, остановка сердца, мысль, без сна.
Память следующей секунды, километры слов, слёз, счастья, выдохов, шёпота, красоты.
Только бы ещё
хотя бы один
единственный
(пауза)
и........

Иногда ты чувствуешь столь сильные эмоции, что разрывают тебе сердце. Они идут изнутри, медленно, словно яд, поднимаются по тоненьким жилкам, заполняют всю грудь и внезапно взрываются мощным фонтаном острых как осколки разбитого зеркала мгновений чувств. Это всегда случается внезапно, хотя и не всегда неожиданно. К этому невозможно подготовиться и от этого невозможно защититься. Это можно только пережить. День за днем. С каждым вздохом.

Этот яд пробуждается слишком легко. Достаточно одного касания, одного движения, одного поцелуя, чтобы вихрь мелких льдинок заставил содрогаться все твое существо, чтобы сердце остановилось и замолчало. Навсегда? Навсегда, ведь и мгновение может длиться целую вечность.

Никому не стоит доверять свои эмоции, но и хранить эту взрывоопасную горючую смесь невыносимо. И все равно мы это делаем, потому что ради этих хрупких мгновений на волоске от смерти мы и появились на этот свет. Почувствовать ослепляющий удар и потом многие века хранить его как драгоценное зеркало где-то в пыльных закоулках подсознания, чтобы изредка вытаскивать его на свет и смотреться в полуистлевшее отражение россыпи счастья боли или боли счастья.......