Только помни, что она против тебя почти ребенок. Помни, что ей совсем недавно было очень плохо. Помни, что ты ни в коем случае не должен причинить ей боль. Помни, что ты никогда не сможешь быть с ней, так как с ней надо быть. Помни, что она такая…Такая… Ох, какая же она… Черт! Я должен был что-то помнить! Я должен был… Я был… Я же помнил…

Я мог бы просто замереть и смотреть, смотреть, не решаясь коснуться, но у меня так мало времени, у нее так мало времени, оно меня торопит нарушить тишину, чтобы раздались эти звуки, прозвучала эта мелодия, прекрасней которой нет. Только бы у меня были достаточно теплые руки, чтобы ей не было холодно даже мгновенья, чтобы она вздрогнула не от холода, не от грубости кожи недоверчиво и вопросительно, а от долгого ожидания именно такого прикосновения – счастливо и по-родному.
Как она звучит… Как… Вот если коснуться легонько здесь и в ответ такой мелодичный высокий отзвук – немного жалобно, немного по-детски, так беззащитно, так, что хочется ее обнять, и укрыть, и баюкать. А если провести по струнке нежно вот так, то звук будет мягкий, женский и совершенный настолько, что хочется услышать его снова, и снова, и снова, и… Стоп. Ведь если провести вот так, вдоль, по гладкой поверхности, то звук получится низкий, полный, будоражащий, сводящий с ума, как же… И снова легко-высоко-чуть жалобно, как всхлип, и снова – серебристый смешок, так пленительно и мелодично, мягкое совершенство, ласковое, теплое, на любимых губах, растекается, течет, втекает, в меня, в мои уши, в мои пальцы, вибрирующий ее звук в кончиках моих пальцев, нестерпимо щекочет и жжет, мне невозможно остановиться, она что-то шепчет, что могут войти, но все уже поздно, нельзя остановиться, слыша, как она звучит, нельзя не касаться, зная, как извлекать эти звуки, нельзя не сходить с ума от этой мелодии, нельзя, нельзя…
Самый божественный и трепетный момент слияния, это моя молитва – самая истовая, самая отчаянная, самая безумная, притормаживая скачущее на бешенной скорости сердце, я же могу остановиться, я должен остановиться, я могу замереть, чтобы прожить, пережить, раскрошить на мелкие кусочки этот момент, прочувствовать его всем существом, вжиться в это по все нервные корешки, балансируя на тонкой грани, как канатоходец, я так могу, но она не может. Она вся нетерпеливая, она просит, она требует, она впивается в мою спину ногтями, не давая мне приподняться на локтях, она хочет сразу меня – мгновенно и всего, до самого основания, а я уже не слышу ни просьб, ни жалоб, ни протестов, я уже не слышу ее оглушающий звук, я держу этот звук в своих руках, я играю с ним, как с бабочкой, он течет у меня в крови, он играет моей кровью, взрывается шампанским, вздувает вены, выступает каплями пота, бьется во мне, подо мной, надо мной – этот звук, этот необычный, удивительный, восхитительный звук, как же она звучит…
Я услышу ее стоны и вскрики, когда ко мне вернется слух. Когда она расцепит свои вдруг слабые руки, раскинет их в стороны, она будет как тряпичная кукла, как расплавленный воск, она будет вся мягкая, безвольная, притихшая, вспухшая, теплая, ничего не понимающая, вся-вся безраздельно моя.

Я тебе уже рассказывал про это, ты должна помнить. То место, где я хочу жить. То есть, я знаю, каким должно быть это место, но я не знаю, есть ли оно на карте… [стряхивает крошки с мозаичной стойки, ставит две чашки горячего кофе и устраивается рядом на высоком стуле]
Я хочу жить там, где бывает прохладно, тепло или жарко, но никогда – холодно. Где зимой не идет снег, где пальцы не сводит судорогой от холода в двойных перчатках, где лед есть только в холодильнике и на дне бокала. [Ты не поймешь, так редко бывает, чтобы ты не поняла. Но, правда, достало так – сил нет, глаза б мои не видели этого осточертевшего «белого безмолвия»] Я хочу жить там, где солнце, не высоко-высоко, маленькое, безжизненно-люминесцентное, а огромное, раскаленное, то ласковое, то жестокое – много такого солнца, заливающего улицы и дома расплавленным золотом.
Я хочу жить там, где море… Море – обязательно, как можно жить без моря – год, три, пять лет?! [Да-да, а я, как видишь, живу, черт бы меня побрал!] Теплого, глубокого, постоянно меняющего цвет моря, особенно прекрасного на закате, но, впрочем, и на рассвете тоже прекрасного. Где к этому так привыкши, что не замечаешь, но не можешь жить без. Я хочу жить там, где много цветов – больших и дурманяще пахнущих, где цветут деревья, я никогда не видел, как цветут деревья, это, наверно, чудесно... [задумчиво поворачивает блюдце под чашкой по кругу]
Я хочу жить там, где сама жизнь – неспешная, разморенная, умиротворенная и прочувствованная. Я хочу жить там, где в полдень все – дома, цветы, люди – как будто дремлют с открытыми глазами, бормоча под нос что-то неразборчивое и никто не хочет работать, все только и делают, что хлопают дверцей холодильника и бесконечно пьют что-нибудь холодное, а когда время перевалит за четырехчасовой экватор суток, все начинает медленно пробуждаться, оглядываться и напевать что-нибудь весело-меланхоличное, щелкая пальцами. Я хочу жить там, где много поют и говорят, как поют. Где речь одновременно печальна и весела, когда сами слова и звуки рождают печаль, а ритм и мимика – радость [сухо щелкает пальцами] Me-lo-a-leg-ri-a. [Послушай, гля-я-нь, вон там – малыш с хитрющей физиономией пройдохи выстукивает по столу как раз тот самый, мелоалегрийный ритм…]
Я хочу жить там, где ночи непроглядные, влажные, а тяжелое, черное небо так низко, что кажется, протяни руки – и звезды, как хрустальные орехи, сами посыпятся тебе в ладони [Помнишь, однажды ты ночью дурила мне голову, выдумывая созвездия и легенды, которых нет? Любимая, ты ни черта не знаешь о звездах, но ты так чудесно врешь…] Я хочу жить там, где все улыбаются открыто и тепло, не из вежливости или выгоды, а потому что улыбка цветет изнутри, улыбка в мышцах, в скулах, в сердце, где много и громко смеются, где смотрят прямо в глаза, не с вызовом или сексуальным призывом, а по-детски – с искренним и беззащитным любопытством [перегибается через стойку, нашаривает там коробку с вафлями и ставит ее перед собой]
Я хочу жить там, где во всем прослеживается точный ритм-рисунок – в каждом действии, каждом жесте, каждом вздохе. Где все музыкально, а музыка – прекрасна, потому что живая, не обезображенная цифровыми технологиями, простая и душевная, и отовсюду и везде – на улицах, на пляжах, в забегаловках, везде полно музыкантов-на-пять-минут-да-просто-по-жизни, которые играют, как бы между прочим, прерываясь, чтобы потрепаться друг с другом или случайным прохожим, а то и просто отвесить комплимент идущей мимо женщине [отбивает пальцами такт по стойке, рассеяно ставит нераспечатанную коробку с вафлями обратно]
Я хочу жить там, где много танцуют, пританцовывают и ходят танцующей походкой. Там, где дети веселы, ласковы и беспечны, а в их глазенках светится нетерпеливое желание обнять весь мир. Я хочу жить там, где всё – настоящее и неподдельное: люди, вещи, эмоции, песни, чувства, вкусы и запахи. Там, где можно быть каким угодно и кем угодно, и никто не спросит тебя – откуда ты и кто твои родители, и имя твое будет воспринято просто как твое имя, а не признак чего-то. Где людям не важно, на каком языке говорить – лишь бы договориться, не важно какую песню петь – лишь бы им подпевали, не важно, какой праздник отмечать – лишь бы весело и не важно, что праздника нет – там он всегда с тобой… Ты знаешь, это – единственное место, где можно быть счастливой даже без тебя…

Это очень холодный город. Ты не поймешь. Эту тоску по теплу, которая на севере рождается раньше человека, ждет его в коридоре роддома, привязывается на ручку вместе с биркой и затем всегда сопровождает его неотступно, как тень.
Критический срок – 30 лет. Север выматывает душевно и физически. Это не замечаешь день за днем – нет, но уже потом – итоговой невыносимостью и сломом, когда куда угодно, как угодно, чучелом или тушкой. Еще четыре года – и будет тот самый кризис. Я не смогу ждать в сломе.
Нет, я не замерзл. Это озноб предчувствия. За два с половиной года. Заранее. У меня повышенная чувствительность. Я ведь чего боюсь? Боюсь разрыва. Потери. Тебя, конечно. Нет, я знаю, что останусь с тобой, останусь в тебе гораздо более, чем кто-либо из твоих мужчин, потому что ни с кем ты не была настолько вместе. Потому что любишь ты меня или нет – не так важно, мое чувство тебя держит и не отпустит, с кем бы ты ни была. Мне даже как-то неудобно перед теми, кто будет с тобой. Им всегда придется тебя делить с тем, которого уж рядом нет. Хотя извиняйся перед ними авансом в никуда. И я, конечно, останусь вот тут, как всегда, каждый вечер, даже когда меня тут не будет, и ты будешь одна. Но тебя потеряю я, хоть ты меня сохранишь, и я этого не хочу, но как-то по-другому – не выходит, нельзя чтоб все были счастливы.
В мире есть строгий баланс – чем счастливей кто-то один, тем несчастней кто-то другой и мы можем утешаться только тем, кто кто-то, наверно, безмерно где-то счастлив, исходя из того, что чувствуем мы – поддерживаем баланс. Вот в данный момент я точно могу сказать, что один человек в какой-то точке земного шара сходит с ума от разрывающего напополам счастья, потому что мне............

…Юра стоял в темном коридоре перед дверью с номером 213. Он не знал, как он здесь оказался и что это за место. В некотором полусонном недоумении, он нажал ручку двери, и она легко поддалась. В номере было также темно, как в коридоре, но из огромного, во всю стену окна светила луна и миллиарды крупных, как в южном детстве, звезд. Юра подошел к окну и прикоснулся кончиками пальцев к стеклу, которое показалось ему странно теплым, как будто с той, противоположной стороны кто-то отогревал его своим живым дыханием. За спиной он не услышал, а почувствовал по легкой вибрации воздуха чьи-то бесшумные шаги; не обернулся, но весь напрягся, обратившись в слух. Он пристально смотрел вперед, но не видел того, что в окне. Юра пытался разглядеть того, кто стоял за его спиной. Он ничего не понимал, но чувствовал, что этот кто-то – ему знаком и не желает ему зла. Скорей даже наоборот. Но почему-то Юра не мог обернуться. И продолжал стоять в лунном свете, неподвижно, безмолвно, чувствуя кончиками пальцев слабое, дрожащее тепло от оконного стекла. Человек за его спиной снова пошевелился, сделал еще один шаг и приблизился к нему вплотную. Тогда Юра понял, что это - женщина. И не просто женщина. А очень знакомая. Давно знакомая. Глубоко и близко знакомая. Как слепому знакомо на ощупь лицо своего давнего спутника жизни. Но Юра не мог вспомнить ни имени ее, ни звука голоса, ни черт лица. Все, что он знал – это его женщина. Женщина, которая принадлежит ему, но он ее не знает. Или не может вспомнить. Он знает и помнит всех женщин на свете, кроме той, что стоит у него за спиной, но которая ближе и дороже всех, а он не может ее вспомнить. Его ласково обнял чуть головокружительный запах духов, а вслед за ним, почти мгновенно – руки – такие родные, такие знакомые, такие… В памяти, словно откуда-то из самых глубоких провалов, всплыло имя «Танюш». Всплыло не как имя даже, а как привычный набор звуков, как звательный кусочек души, как в иноязычном лепете ребенка из чужой страны вдруг всплывает на ясную поверхность универсальное слово «мама». Юра закрыл глаза и расслабился. Он услышал далекий разговор, словно бы сквозь плотную ватную стену, он увидел размытые черты, словно бы в запотевшем от пара зеркале ванной комнаты. Танюша. Так сложно, что проще не бывает. И сквозь запах духов проступили прозрачными, едва уловимыми слоями оливковый запах масла на ее коже, полынный запах ее шампуня, солнечно-парниковый запах ее тела, от которого Юру бросило в тропический жар – горячий, влажный, лихорадочный.
- У нас есть время? – Юра всегда выделял самое важное на конкретный момент.
- Пара часов, - тихо отозвался знакомый голос, - пока он спит.
- Кто?
- Тот, кому мы снимся.
- Это сон?
- Сон.
- Не твой и не мой?
- Да.
- Кто он?
- Не важно. Он будет спать еще два часа. Несколько фаз поверхностного и глубокого сна. Он вспомнит утром только отрывки.
- А я?
- А ты не вспомнишь ничего.
- Так не может быть.
- Ты никогда ничего не помнишь. Мы встречаемся здесь почти каждую ночь. В его снах. Но утром ты ничего не помнишь. Ты даже не пытаешься что-то вспомнить. К тебе сны не приходят, а чужие – не для твоей памяти.
- А ты помнишь?
- И я не помню, - родной голос стал грустным, - Но мне он расскажет. Отрывки. Но всегда мне рассказывает.
Юра развернулся. Пара часов – у него не было времени на ревность и расспросы. У него было слишком мало времени для этих послушных, безвольных губ, для этой шелковистой кожи, с неглубокими порезами на подвижных пальцах, для этих тонких волос, для этой выгнутой шеи, для этого затылка, покорно лежащего в его ладони, для каждой из пульсирующих жилок, каждой из душистых впадинок, для такой знакомой тяжести в руках, таких знакомых форм, фактур, дрожи, изгибов, взлетающих и опадающих движений. Спешить не поспешая, чтобы успеть насытиться, пресытиться, пропитаться, как простынь пропитается терпко-мускусным запахом, этими ощущениями, которые утром он не сможет вспомнить (он и не попытается их вспомнить!), и даже утренняя эрекция ему ничего об этом – чужом сне с его женщиной – не скажет......

Объяснял очень долго и трудно, человеку, который никак не хотел понимать, что невозможно полюбить то, что не твое. Не важно, человека или дело. Не возьмется ничто из ничего. Попытки сломать себя обернутся только потраченным впустую временем (зачастую – годами, годами жизни, которые уже никогда не вернешь). Нельзя влюбиться по собственному желанию, чтобы нам ни говорили психологи или философы. Если влюбился, значит, на самом деле, это всегда было твоим, просто с первого взгляда ты его не узнал. А если не твое – то время, нервы, силы – все зря. И единственный плюс, что ты из этих мук вынесешь – твердое осознание того, что в этом мире на самом деле принадлежит тебе, даже если официально твоим никогда не являлось. В этом просто ошибка мироздания. В том, что ты не на своем месте, и даже, возможно, на нем кто-то другой.

P.S. Поймал себя на мысли, что меня откровенно тошнит от бывшего(или еще не бывшего) любовника самой любимой женщины. И не потому, что он занимался с ней сексом. А потому, что она, встречаясь с ним, спала с другими мужчинами. Ну, и еще потому, что она навязчиво пропагандирует блядство как некую духовную ценность, межножную чакру просветления и т.п.
Боже мой, ну, дал бы ей уже кто-нибудь медаль. Или даже две. Все равно она ни о чем более рассуждать не может в принципе.

Меня очень удивляют люди, явно переоценивающие свое расположение. Они с видом королевской особы во всеуслышание заявляют, что такой-то попал в опалу, и руки своей королевской они ему для поцелуя больше не подадут. По их убеждению, попавший в опалу такой-то, должен при этом рухнуть на самые глубины отчаяния и в этих глубинах рвать на себе волосы в разных местах, биться головой о стену, выть на луну и иными способами выражать сию невосполнимую утрату -- расположение его королевского ничтожества, возомнившего себя величеством. Удивительно.

Меня удивляют женщины, явно переоценивающие возможность близости с собой. Им кажется, что весь мир мечтает залезть им под юбку, словно бы там огромный, чистейшей воды брильянт. И вот носятся они с этим брильянтом в полной убежденности, что все его хотят и только об этом и думают, потея и волнуясь. Ну, неужели еще кому-то старше 20 (до 20 такая глупость наивность прощается) надо объяснять, что нет такого человека, которого хотят все поголовно? Удивительно.

Меня удивляет и обратная сторона. Когда мужчины явно переоценивают значение своего либидо и своих предпочтений. С видом барина, покупающего борзого щенка, он кривит презрительно губы и сообщает барышне, что она не в его вкусе. А барышня, между прочим, живет в счастливой взаимной любви не первый год, периодически отбиваясь от ненужных поклонников. Но, видимо, по понятиям барина, она, не угодившая ему формой груди или объемом бедер, должна теперь всю оставшуюся жизнь пребывать в скорби по причине того, что барин ее не захотел. Удивительно.

Я устал удивляться. Хочется адеквата.
Визгу много – шерсти мало, - сказал черт, остригая кошку.

В прежней родительской квартире на карниз кухонного окна постоянно прилетали два голубя. Пара. Он и она. Мы их кормили семечками и пшеном и звали их Бонни и Клайд.
Клайд был белый с черными пятнышками. Весь до кончика хвоста наглый, только завидев кого-то в окне, тут же приземлялся на карниз, если на него внимания не обращали, стучался в стекло, смешно вытягивая шею и стараясь как можно больше разглядеть, что происходит внутри кухни. Конкуренции никакой не терпел. Дрался с каждым голубем, который пытался присесть на «его» карниз и тоже похарчеваться. Забывая напрочь о еде, Клайд носился взад-вперед по подоконнику, прогоняя «врагов», и в этих пробежках сметая добрую половину харчей на землю. Больше всего доставалось воробьям. Другая весовая категория. Получив от безжалостного Клайда клювом по голове, бедный воробей просто опадал с карниза в глубоком обмороке вниз, испустив напоследок жалобно-пронзительный «чвирк!». Клайд был смелый. Его вполне можно было погладить и покормить с руки. Иногда он совсем наглел и при открытой нижней форточке заходил вовнутрь, как будто так и надо, и все ему дико рады. Пить утренний кофе было невозможно, потому что из окна на тебя пялились его наглые, голодные, оранжевые глазенки и всем видом он сообщал, нетерпеливо переминаясь с лапки на лапку: «Пьете, да?! Жрете, да?! А я здесь, между прочим, всю ночь не жрамши, голодный, как черте что!»
Боничка была серая с белой головой и шейкой. У нее были разные глаза. Один коричневый, другой оранжевый. Из-за этой особенности мама цельный месяц думала, что это – два разных голубя, в зависимости от того, каким боком Бонни к ней поворачивалась. Она была довольно тихая. Хотя иногда тоже могла отвесить кому-нибудь чужому, залетевшему на их территорию, но тихо, без клайдовского грозного курлыкания, пробежек и раздувания зоба. Она была пуглива и осторожна. В руки не давалась. Вела себя скромно. В стекло клювом не долбилась. Просто сидела на карнизе, нахохлившись, превратившись в этакий перьевой шарик.

В коридоре плачет соседская беременная кошка.
Я не знаю, отчего она это делает именно там.
У меня никогда не было кошек. Ни беременных, ни вообще никаких.
Может, у нее пятница. Может, гормоны. Может, жизнь дерьмо. Может, с хозяевами поссорилась. Может, привычка у нее такая.
Я выхожу в коридор и спрашиваю, что случилось. Кошка жалится. Мы плачем вместе, потому что у нас пятница или день такой, гормоны, одна из нас беременная, в коридоре перегорела лампочка и нам грустно.
Мы идем ко мне и съедаем напополам куриную грудку в панировке и по жолтой сливе. Потом, обнявшись, засыпаем .
Мне снится, что я – беременная кошка, сижу у прозрачного ручья и ловлю лапой серебристых рыб для Эллы Фитцджеральд.

Т-с-с-с… Тихо. Слышишь?
Кто-то беременный и одинокий тихо плачет в коридоре.

меня очень часто интересует…
Что чувствует мужчина, когда от него уходит любимая женщина? И он стоит и смотрит на нее и знает – она больше не придет, он больше ее не поцелует, ему с этого момента останутся только воспоминания.
Что чувствует мужчина, когда родной и зависимый от него человек плачет, а он ничем, ну ничем не может ему помочь и даже утешить-то не знает толком как?
Что чувствует мужчина, когда впервые берет на руки своего сына и видит в нем знакомые черточки и понимает – что это его сын?
Что чувствует мужчина, когда стареет его мать, и он ясно это видит, как дрожат ее руки, как она все больше забывает, все чаще болеет, когда он – гораздо больше ее, а она все меньше и суше, но он остается для нее все тем же маленьким мальчиком в коротких штанишках?
Что чувствует мужчина, когда учит свою дочь кататься на велосипеде, а сына – ловить рыбу, что он чувствует, сжимая легонько в своей руке доверчивую детскую ладошку и слыша зов – «папа»?
Что чувствует мужчина, когда его выросшая дочь представляет ему своего парня, и он понимает - вот этот чужой мужчина, непонятно откуда взявшийся вообще, - спит с его девочкой?
Что чувствует мужчина, когда видит любимую женщину с другим и видит так ясно, что лучше б ослепнуть – она с этим другим, который ничем не лучше, счастлива?
Что чувствует мужчина, когда от него ничего не зависит и он ничего не может сделать?
Что чувствует мужчина, когда жизнь ломается и крошится, а ему не за что уцепится, время уходит, а он все еще не сделал того, что должен был и даже не приблизился к этому?
п.с. а что женщина чувствует?

Тут у меня тонкая материя, любовь и все такое, а там – просто секс.
- Как это? Т.е. там, где тонкая материя, секс тебя не устраивает?
- Наоборот. Он там даже на порядок выше, чем просто секс. Потому что окрашен сильными эмоциями с обеих сторон.
- Т.е. там где у тебя «просто секс» ты никаких чувств вообще не испытываешь?
- Вот именно!
- Так зачем ты с ней спишь?!
- Опять двадцать пять. Ты пойми, у мужчин бывает потребность в «просто сексе». Без эмоций, без чувств, без обязательств, без зависимости…
- А там, где тонко, у тебя не может быть «просто секса»?
- Конечно, нет! Я же ее люблю!!!

Тяжело смотреть на дождь, еще тяжелее одному расстилать постель и греть ее в одиночку, ворочаясь с боку на бок, когда за окном все идет и идет холодный дождь.
Осенние любови – вызревшие, как спелые плоды, с сочной мякотью, брызжущие живительным соком из душевных разломов, из сердечных бездонных трещин.
Спокойные любови, уютные любови – с горяче-алкогольным чудом внутри, согревающим внутренности ложным теплом, расширяющим сосуды, не ударяющим в голову, а лишь слегка, лишь чуть-чуть – пьянящим, с горьким привкусом.
Беззаветные любови – ничего не ожидающие, ни на что не надеющиеся, без света, без игры теней, простые и ясные, короткие, как вздох.
Печальные любови – огорченные предзимьем и скорым расставанием, выцветающие на глазах, с каждой минутой, до первой зимней крупы, ниспадающие вместе с пожелтевшими листьями, тонущие в стылых лужах обстоятельств и разлук.

И так всегда. Наши мечты постоянно сбываются. Но не у нас. Это не ты идешь по красной ковровой дорожке в платье за бешенные деньги от ненормального дизайнера, это не тебе стягивают белоснежную шнуровку на свадебном платье ручной работы и не на твоей голове дрожат цветы флердоранжа, это не ты обхватываешь потными от волнения ладошками статуэтку Оскара и благодаришь маму, режиссера и дорогогоГосподибоже, это не тебя ведет к алтарю мужчина твоей мечты, это не ты поправляешь небрежно корону мисс Вселенной сверкая отбеленной улыбкой в камеры, это не ты обнимаешь его сына, потому что это не твой сын, и не ты расчесываешь волосы его дочери, потому что там ты тоже не причем, это не ты гладишь его кошку и его кошка вообще тебя не знает, не ты получаешь Нобелевскую премию (и с безразличием отказываешься от нее тоже не ты), не о тебе написан очередной безвкусный бестселлер и не по твоему «гениальному» сценарию снята очередная экранка, это не ты бьешься и выгибаешься в руках мужчины, от которого сходишь с ума, вообщем, оно все не важно – кто, о чем мечтает, о чем мечтаешь ты, о чем мечтаю я.
Потому что все-все-все сбудется, честное слово.
Но не с нами.

Она бежит по жизни, смеясь.
Она смеется слишком громко, прохожие оборачиваются с удивлением или неодобрением. Она прерывается смущенно на некоторое время, но чувствует скребущуюся щекотку на дне живота и опять громко смеется.
Она выбегает утром из дома, она бежит до остановки, она почти не может ходить. Она взбегает по лестницам, перепрыгивая через ступеньки, она бежит за уходящими автобусами, как будто каждый из них – последний.
Она не стоит на одном месте неподвижно. Она пританцовывает, отбивает такт ногой, нервно шагает, вертит головой по сторонам, но взгляд ее почти не замирает, не останавливается ни на чем, не цепляется за взгляды, за афиши, чуть замерев на мгновенье, он снова блуждает, ничего и никого не ища.
Она заходит в кофейню попить кофе. Потом идет в кафе. Потом в другое кафе.
Потом в магазин. Потом в другой магазин. Она берет самые разные вещи, самых странных цветов, стилей и фасонов, почти не глядя, независимо оттого, идут они ей или нет, она долго примеряет их в примерочной, крутиться перед зеркалом, понимая, что ни одна из этих вещей ей не нужна, а нужно ей совершенно другое, иногда она что-нибудь покупает, прикидывая насколько ей хватит сбережений и как бы успеть их потратить, чтобы извлечь максимальное количество удовольствия, но при этом не промахнуться на тот момент, когда их может оказаться слишком недостаточно.
Она идет в кино. Уходит на середине сеанса и идет на другой фильм. Она опять сидит в кафе. Она идет в театр. Она ужинает в ресторане. Она не чувствует вкуса пищи. Она оставляет на тарелке не менее половины. Она разглядывает других посетителей, но через секунду не может вспомнить, на кого она смотрела.
Неумолимо приближается ночь – самое тяжелое время.
Она покупает вина. Дома она подогревает его на плите и щедро сдабривает его специями, она старается пить медленно, чтобы хватило на подольше и пьяный сон сам примет ее в объятия, прикрыв ей глаза, и она не успеет даже полностью раздеться.
А утром она снова выбежит из дома.
Она будет пить кофе в кофейне, не чувствуя его вкуса, жадно листая утреннюю газету, не видя даже заголовков, смеясь – вдруг – резко и громко, обмирая от страха, что сжимает ей внутренности, что не дает ей сконцентрироваться ни на чем, не дает остановиться, страха, что несет ее вперед, сквозь толпу, в которой ей не дано даже на секунду пересечься с понимающим взглядом, что рентгеном высветит причину ее страха – вызревающую внутри опухоль, что как бомба с часовым механизмом беспрерывно тикает, и это тиканье отмеренного остатка времени сводит ее с ума и несет все дальше и быстрее. Тик-так, тик-так.
Она бежит по краю оставшейся жизни. Смеясь и обмирая от страха.

Кот любит омлет.
По утрам он обычно любит омлет. На сливочном масле, которое из сливок, а не из химической воды.
Кот не знает слова «холестерин». Кот знает слово «вкусно».
Омлет на жирных-жирных сливках. Взбитых с яйцом вилкой. Ну, или венчиком. Но не миксером.
Кот не любит механического шума. Он ужасен. Особенно по утрам.
Утро – это маленькая смерть. Кот это знает. Ему говорили.
Поэтому утро должно быть наиболее деликатным, гармоничным и тихим куском суток. Не надо тут жужжать миксером.
И вот этого тоже не надо – соли, соды, перца. Кот не любит специи. Он от них чихает.
Не надо помидоров крупными ломтями и сладкого перца кольцами, не надо стручковой фасоли и шампиньонов, не надо цветной капусты и маслин, и травы этой порубленной сверху тоже не надо. Все это богатство человек, готовящий омлет, может складировать на своей части омлета, а не на кошкином
Кошкина часть омлета сворачивается треугольным кармашком, поджаристой корочкой кверху, а внутрь кладется чуток нежного творожного сыру. Все.
Кот любит нежное омлетное утро.

Кот сидит на подоконнике и смотрит на серые потоки наружной воды.
На кухне омлетной нежности не наблюдается.
Потому что нет человека, который готовит коту омлет. Который кладет на свою часть омлета шампиньоны или помидоры ломтями или кидает маслин и щедро солит, а кошкину часть сворачивает карманцем с сырной начинкой.
Нет человека, которому утром неслышно по одеялу кот ступает, вдыхает родной хозяйский запах, целует в нос, а он, в полудреме, зарывается пальцами в шерсть на загривке, и чешет за ухом, и бормочет про то, что утро – это маленькая смерть, а кот сочувственно вздыхает.
Нет человека, который нехотя встает с нагретой постели, босыми ногами шлепает на кухню, за которыми полагается следовать неотступно, а когда он останавливается – тереться об него, сбирая в свою шкурку статическое электричество мерзкого, серого, непогодного утра.
Человека нет, нежности нет, кот сидит на подоконнике.
Еще немного посидит и отправится на кухню готовить омлет.

п.с. ................

Неужели кто-то не верит в действительно искреннее восхищение мужскими действиями или качествами? Неужели вам ни разу в жизни не встретился мужчина, вызвавший восхищение и вы ни разу в жизни этого восхищения не высказали? Восторженные взгляды и возгласы, комплименты – все это, знаете, бывает и от души. И в постели, и в отношениях, и в жизни. Тоже и с женщинами по жизни. Что плохого/стыдного/аморального в том, чтобы от души восхититься тем, чем можно [и нужно] восхищаться? И что плохого в том, что мужское сердце порой от этого дрогнет, и он почувствует себя большим, сильным и вообще самым прекрасным и нужным, и ему захочется бережно сложить ладони над твоей головой под дождем вместо зонта?
Да ничего.

В «пинокио».
За столиком две дамы и юное создание лет шести. Девчушка сосредоточено ковыряет ложкой банановый десерт, в то время как дамы расхваливают ее на все лады. И какая она умница, и английский учит, и гимнастикой занимается, и по дому помогает, Верочка то, Верочка сё…
Верочка, оторвавшись от десерта, веско добавляет:
- Я еще красавица.

[Оно и правильно – сколько женщину ни хвали за гуманитарные способности и технические навыки, ей непременно надо слышать, что она еще и красавица.]

В метро, между автозаводской и коломенской.
Две стильные девицы лет 20 жизнерадостно щебечут, периодически разражаясь громким смехом.
- Ладно, хватит, - пытается угомонить саму себя одна, - а то люди подумают, что мы дуры…
- Мы не дуры, - с упреком говорит вторая, - мы просто красивые.

[Вот с этим тоже не поспоришь. Правда, красивые. Только одинаковые, как карандаши из одной коробки, но у некоторых это походит со временем.]

В трамвае.
- Ты знаешь, она без макияжа выглядит лучше, чем я… Ну, я даже не знаю… Может, я слишком много крашусь? Ну, час где-то… Ну, а что ты хотела? Пока один слой, потом второй, потом третий… Ну, база, потом тон, потом пудра, румяна… Тени жидкие на подвижное веко… Стрелки, брови… Тушь один слой… Тени рассыпчатые под бровь, потом другие – внутренний уголок высветлить… Тени по нижнему контуру глаза… Тушь второй слой… Помада, блеск – и все.
За спиной – рюкзачок с Куртом Кобейном, в руках – учебник физики 8 класс.

Женщины очень любят врать себе. Они обожают влюбляться не в мужчин собственно, а в их потенциальные возможности. И щедро раздают мужчинам кредиты, которые те «оплачивать» вовсе даже не собираются, просто потому, что они – этих кредитов – не просили. Вот дамочка такая сидит и мечтает, ах, как я его люблю, и как еще больше я буду его любить, когда он заработает миллион, перестанет сморкаться в скатерть, станет вегетарианцем, получил Нобелевскую премию, бросит пить/курить/играть в карты/своих друзей-недоумков, напишет гениальный роман, станет хорошим любовником, найдет, наконец, мою точку G, полюбит меня по-настоящему, перестанет волочиться за каждой юбкой, женится (на мне, что характерно), в конце концов… А мужчина ни о чем не подозревает и искренне заблуждается, думая, что любим здесь и сейчас, глядя в это сияющее лицо. Ни фига. Любят не его. Ни разу не его. А свои мечты, в которых он гораздо лучше. Ну, кто его спрашивал – хочет ли он быть лучше? Кого б его мнение интересовало. У нее ж есть идеал. Ну, мало ли, что он не вписался – впихнем. Тут обточим, здесь оторвем, тут пришьем – я тебя слепила из того, что было.

А там где-то тебя любят. И обнимают за шею. И тянут руки. И смеются. И тычутся холодным носом в теплую шею. Тоже мне новость. Было бы так странно, так неприятно, так несправедливо, так бесчеловечно, если бы хоть где-то тебя не любили.
Я считаю окна, бесшумно вдыхаю и выдыхаю, и пальцы подрагивают от тихонько переливающейся за края нежности.
Родная моя, моя хорошая, пусть тебя всегда любят, всегда ждут, всегда нежат – губами, руками, нежными слизистыми оболочками и той внутренней подкладкой сердца.
По самой меньшей мере – так, как я.
Но пусть будет и больше, лучше, нежнее.
Так, ........как я не умею.

- Да что с тобой?
- Ничего. Все в порядке. Просто я на какой-то момент… почувствовал… как двадцать пять лет назад. Тоже самое.
- Что?! Да как ты можешь сравнивать? Она же предала тебя! Гнусно и подло! А я честно ушла. Причем, от тебя. А не к другому. Другой появился позже.
- Да. Но это не имеет значения.
- Да как это? Что ты говоришь вообще?!
- Не смотри на меня так. Просто понимаешь… Вот к тому внезапному ощущению пустоты – причина отношения не имеет. Представь, что у тебя была какая-то очень дорогая, драгоценная вещь. Одна такая на свете. Ее не купишь в магазине, не найдешь больше нигде. И она всегда была с собой, в кармане. Сунул руку – она там. И ты живешь, ходишь на работу, чего-то там делаешь с осознанием – сейчас опущу руку в карман и она там. Моя. Есть у меня. Одна такая. Вот. А потом стоишь ты как-то на улице, раз – руку в карман – а пальцы хватают пустоту. Нет ее. Нет. И сердце стремительно ухает в пятки. Кровь отливает от головы. В глазах резко темнеет. Потому что в эту секунду – когда сердце летит к пяткам – ты понимаешь – ее больше у тебя нет. И как раз в это мгновение ты еще даже не знаешь, сам ты ее прошляпил где-то или кто-то украл, это все будет потом. После того, как ты проживешь это ощущение – ее у тебя больше нет. А почему – не так уж и важно. Не важно даже, что тебя все предупреждали: «Не носи ее в кармане, шлемазл, потеряешь», не важно, потерял ли или сперли... Самое главное – нету ее.
- Не очень удачное сравнение, по-моему.
- Какое есть. Извини. Просто я второй раз в жизни почувствовал, что была моя женщина, и вот ее больше у меня нет. И сердце упало в пятки. Это пару мгновений, на самом деле. Со мной все будет в порядке. Со мной уже все в порядке.

хочется женской ласки, или хотя бы каких то слофффф
п.с. просто плохое настроение