есть в несбыточной любви некая пронзительная печаль обреченности. отсутствие сколько-нибудь упорядоченного мещанского будущего с совместными уикендами и праздниками, домашним печеньем и геранью на окнах, зубными щетками в одном стакане и полусонным утренним сексом, прерванным не вовремя проснувшимся и бесцеремонно залезшим в родительскую постель чадом. эта печаль резонирует и в горьких шутках, понятных только двоим, и в плачущем стоне-невозможности-но-необходимости-оторваться, и в оборванном на серебристой ноте женском смехе. есть какая-то неизбывная тоска в обоюдном понимании без слов. так уж устроена жизнь, что когда надо что-то объяснять, ничего объяснять не надо. зачем лишний раз царапать шершавыми словами воспаленную душу? прольется в нее прохладная фортепьянная мелодия. легкие пальцы взлетят над мокрыми клавишами. в этой мелодии изгибы дорог, линии маршрутов, случайные отели, шум дождя за окном автобуса, шум воды в душе, звяканье ключей от гостичных номеров, торопливое цоканье каблучков по коридору, оборванные от начала ниточки вопросов "кто я тебе?" и "что с нами будет?"... а у него который день болит сердце, промокшее от ее слез. оно разбухло и ему тесно в грудной клетке. и он чувствует какое оно большое и тяжелое, и думает, думает, думает, как будто думанье может что-то изменить. но, как известно, думанье может только свести с ума. и эхо отзвучавшей мелодии, и следы отзвучавшей любви, все переплетется и разобьется о неповоротливую жизнь, такую, какая есть. но даже на разных концах света и тьмы они нажмут одни и те же клавиши рояля, проснуться в одинаковой позе от одного и того же сна и пойдут одинаково варить себе утренний кофе. не для того, чтобы подчеркнуть свою принадлежность друг другу, а потому, что по-другому не могут уже много-много лет. ни он, ни она. ни до, ни после.

на этом краю Вселенной жил один Птицелов. как и положено Птицелову – он ловил птиц. не на продажу. не для того, чтобы рассадить их по клеткам. нет, нет. он ловил особых птиц. тех, что нуждались в этом. тех, что не могли уже более летать. им были нужны его теплые руки, его ловкие пальцы, его успокаивающий, убаюкивающий голос. чтобы отдохнуть. чтобы набраться сил. а потом – лететь дальше. Птицелов прощался с ними, светло грустя. он понимал - птица не может без неба. он не может заменить ветер, солнце, пьянящую свободу и экстаз полета. может быть, в глубине души, так глубоко, что даже сам себе в этом он не признавался, он очень хотел поймать птицу, которая останется с ним. сама, по своей воле. хотя он слишком хорошо знал, что это неестественно. но все же… все же… так просто. если бы… Птицелов делал неопределенный жест рукой. мечтать ведь не запретишь. пусть только во сне. пусть только неосознанно. даже не понимая, о чем мечтаешь. в июльской дневной полудреме, из под прикрытых дрожащих ресниц, слушая вдалеке птичьи крики и смех играющих детей, незаметно мечтать, и не думать, не думать, как это нехорошо. но птицы – они ведь птицы и есть. ни больше, ни меньше. были такие, что привязывались к Птицелову, но не могли отказаться он неба. они хотели возвращаться к нему, налетавшись, чтобы отдышаться, чтобы отдохнуть. и Птицелов, может, был бы и этому рад. все лучше, чем совсем ничего. но… они, возвращаясь из неведомых, недостижимых для Птицелова краев, приносили на себе чужие запахи, сложные мечты, капли странных, далеких дождей и отраженное в них незнакомое солнце. это было невыносимо. и Птицелов отпускал всех птиц. отпускал, чтобы они больше не возвращались. но однажды, в позднюю осень, пред первым снегом, когда воздух вздрагивал и позвякивал предчувствием скорой зимы, Птицелов поймал маленького грачонка. он был взлохмаченный, испуганный, недоверчивый. замерзший, перепачканный глиной, с перебитым крылом, спекшейся на ранке кровью, на которую налипли листья и мох. Птицелов принес его домой, отогрел, искупал, промыл ранку, перевязал крыло. и этот край Вселенной засыпало снегом. была холодная зима с долгими тяжелыми ночами. Птицелов и маленький грач сидели у камина и молча смотрели на огонь. долгими, медленными вечерами пальцы Птицелова поглаживали черные, взъерошенные перья, грач вздрагивал и хохлился, щурясь на огонь камина. порой в задумчивости он мог клюнуть Птицелова, но тут же сам этого пугался и Птицелов только смеялся на это. зима была долгой, но и она когда-то должна была закончится. и Птицелов с болью думал о том, что этого грача ему отпускать будет тяжелее, чем всех других птиц вместе взятых. что ему будет не хватать этих больших испуганных глаз, торчащих в разные стороны черных перьев и совместных тихих вечеров у камина. но грач уже совсем поправился. расхаживал по подоконнику, уверенно расправлял крылья и почесывал в задумчивости лапкой клюв. Птицелов со скрытой тоской наблюдал за этим и готовился к приходу весны. в марте он раскрыл окно и сказал грачу, что тот может улетать. на него непонимающе уставились черные блестящие бусинки глаз. давай, давай, - ласково сказал Птицелов и мягко подтолкнул грача. но тот вдруг заверещал, захлопал крыльями, клюнул Птицелова в руку до крови метнулся в глубь комнаты, забившись в темный угол. он никуда улетать не собирался. он смотрел на Птицелова со страхом, непониманием, упреком. как ты можешь? как ты можешь меня отпускать??? я никуда не хочу! мне никуда не надо!!! Птицелов и обрадовался, и расстроился. и даже не знал, что больше. и еще больше расстроился оттого, что так обрадовался, ведь это было неправильно. птица не может без неба. птица не может не летать. но, как бы там ни было, они остались вместе. и сидели рядышком теплыми, короткими вечерами на крыльце. и пахло сиренью. и воздух плыл и плавился предчувствием лета. и Птицелов думал о том, что как же все это хорошо, и ему было немножко стыдно за эти мысли. а грач думал, как же хорошо принадлежать не равнодушному вечному небу, а смертному Птицелову, который тебя любит и такой замечательный, что в глубине души стыдится этого. грач щурился на весеннее солнце и вздрагивал под легкими пальцами Птицелова.

что-то мне неоправдано тяжело. в смысле - зря совершенно. и неуместно. пью соленый остывший чай. слезы капают в чашку. слезы от той разности между нами, что не дает.. ну, неважно, что она не дает и не даст. у тебя есть все и еще я. у меня нет ничего, кроме тебя. просто все шире открываются глаза. просто все четче осознание зряшности этого начала в конце. теперь уже куда ни ткнись - везде тяжело. неоправдано тяжело. идти ли вперед, идти ли назад, стоять на месте - везде будут свои заморочки, депрессии по своим отдельным поводам, истерики по разным причинам, страсти с разным накалом.
*
мне 4 года. мое любимое развлечение - гадать по ромашке. любит - не любит, плюнет - поцелует, к сердцу прижмет - к черту пошлет. очень увлекательно и захватывающе. я обрываю лепестки, спускаясь по лестнице. оступаюсь и лечу вверх тормашками. колени вдребезги, кровь, мамино "ох!". подбегают, подхватывают, ставят на ноги, отряхивают. далее по сценарию должен следовать рев. но я отыскиваю в пыли полуоборванный цветок, обрываю лепетки до конца, сияю по поводу того, что все-таки "любит" и только потом обращаю внимание на свои колени и решаю, что теперь можно и пореветь.
для меня уже в детстве быо выделено главное. то, что важнее слез, крови и разбитых коленей.
*
я плотно сейчас сижу в тебе. выдрать, конечно, можно. можно выдирать долго и сосредоточенно, с мясом, с кровью, закрывая глаза, чтобы не ослепнуть от боли. давай попробуем - почему нет? ты говоришь, любовь не вечна и никто не может дать никаких гарантий. я не знаю, что будет даже через год. засяду ли я в тебе еще глубже или нет. не смотря на нашу разницу, я чувствую родственность тканей и сходный состав крови, врастая в тебя все глубже и плотнее. но, ты знаешь, нет глубин, из которых нельзя было бы выдрать вросшего в тебя человека. весь вопрос только в боли, которую ты сможешь или не сможешь перенести. по умолчанию - любая боль переносима. но жизнь иногда обманывает. инстинкт самосохранения иногда подводит. а так - конечно - почему нет? оборвать отношения в начале только потому, что рано или поздно они все равно закончаться, все равно что покончить жизнь самоубийством, осознавая, что ничего хорошего в твоей жизни более не произойдет. не так уж это глупо, как кажется на беглый взгляд.
*
я ведь хотел легко. но ты не даешь мне легких выходов. раз - и нет меня как сейчас. из плоти и крови. и можно всегда быть с тобой. сразу и навсегда. для души ведь нет тех преград, что понаставлены для человеческой плоти, что напридуманы для безопасности человека от человека. для нее нет билетов, виз, километров, языков, штампов в паспорте, условностей, обязательств и приличий. и можно было бы обнимать тебя привсехно, развязно и бесстыдно. и никто ничего бы не понял, даже ты сам. проливаться тебе хулиганским дождем за шиворот, сыпаться нежным снегом тебе в ладони, гладить твое лицо теплым солнечным лучом, касаться твоей кожи южным ветром и ласкать тебя ночью шелковым лунным светом. так славно...
но этого простого решения ты мне не даешь. у тебя, видишь ли, принципы. у тебя, видишь ли, понятия. у тебя даже, вот смех, некое религиозное чувство. ты молишься за меня своему богу, но это ведь глупо, любимая для оего бога
зачем мы во все это влипли?.. опять не вышло просто "поиграть в любовь". опять все вышло слишком серьезно. извини, из меня всегда получались плохие игрушки... а ведь я предупреждал тебя, что приношу несчастье...

щелк – с сухим щелчком на моем левом запястье защелкнулись наручники, приковав меня к чугунной ограде. ты ласково погладила меня по щеке, сказала, что очень занята, улыбнулася мне на прощанье и ушла. я смотрел тебе вслед и даже дернулся было побежать за тобой, но наручники держали крепко. я кое-как примостился у ограды. сверху, с косой березы насмешливо каркнула ворона. ну, что, дурак, довыделывался? вечерело. в большом красивом доме за оградой зажглись огни. я смотрел, как в окнах мелькают человеческие тени – люди… живые, ходят, разговаривают, пьют вино, смеются, похлопывают друг друга по плечу – «как поживаешь, старина?», хозяйским жестом кладут руку на женское колено – «еще вина, милая?». и ты тоже там, среди теней. я прижался к холодной ограде, вцепившись в нее, как в родную, аж пальцы побелели. близоруко прищурившись, истово вглядывалась в светящиеся окна, силился рассмотреть в мелькающих тенях тебя. и каждый раз, когда рядом с мужским силуэтом обрисовался женский, сердце мое останавливалось и я переставал дышать. а потом совсем стемнело и окошки погасли – одно за другим. пошел дождь. я сел, сгорбившись, на корточки, потирая периодически немеющее под сталью наручников левое запястье, и попыталась уснуть. одежда на мне вся промокла, до трусов. дождь то прекращался, то начинался снова. под утро я наконец заснул. взошло солнце. начался новый день. мимо меня проходили какие-то люди. они смотрели на меня – одни с интересом, другие с жалостью, третьи с усмешкой, четвертые с неприязнью. один человек покрутил пальцем у виска. а вечером, как всегда, пришела ты. ласково погладила по щеке, и, заглядывая мне в глаза, задала обычные вопросы: «как дела,? что делал? ты чего такой?» я вздохнул и выдал обычные ответы: «нормально. ничего. все в порядке, не волнуйся».
ты приходишь каждый вечер. мы встречаемся у ограды. ты снимаешь наручники и в эти короткие мгновения я почти счастлив. перед уходом ты снова их защелкиваешь. не потому что ты такая плохая, а потому что ты не можешь взять меня в тот большой, красивый дом. и отпустить тоже не можешь. да и какой в этом смысл? я же сам не уйду…

что остается после того, как уходит женщина? пачка фотографий, на которых она смеется, на которых я ее обнимаю. глянцевые картинки счастья. остается моя рубашка, пропахшая ее духами. в корзину с грязным бельем. запах исчезнет. воспоминание останется. я буду неизменно вздрагивать, учуяв в толпе этот аромат. остается сережка, упавшая за диван. я ее нашел и положил на подоконник. серебряная сережка в виде цветка. так похожего на… остается лавандовый гель для душа в ванной. пригодится моим последующим подругам – случайным и легким. остается открытка с ее стихами. фотографию и открытку я уберу в ящик стола. не сейчас. попозже. я еще немного на них посмотрю, а потом уберу.
она материализовалась из дождя. ее мокрые черные волосы пахли вересковой пустошью и небесной свободой. я сам ее придумал. для себя. я стоял у окна, мучившись похмельем, прислонившись лбом к прохладному стеклу. стоило поднять голову, как в ней тут же взрывались фейерверки. я стоял и думал о том, как хорошо было бы, если где-то в мире была она. и если б именно сейчас она нашлась. взяла и нашлась. такая, как мне надо. с черными волосами и темной пропастью чуть раскосых глаз. бледными, дрожащими губами и нежными руками. и чтоб родинки у нее были во всех заветных местах – маленькие интимные тайны. и голос чтоб у нее был такой светлый, чуть надтреснутый на высоких нотах, бархатный на нижних. и чтоб она любила все то, что люблю я… чтоб не надо было ничего объяснять, долго узнавать друг друга и медленно сближаться. и она появилась. из меланхоличной небесной воды. может быть, поэтому она всегда была немного грустной. даже когда смеялась.
а я не любил ее. она была вся для меня, вся как мне надо. и мне было с ней очень хорошо. но о любви я просто не задумывался. зачем? когда тебе хорошо? она была без затей. у нее не было никаких интересов, кроме меня. у нее не было прошлого. не было бывших мужчин. у нее ничего не было. кроме меня. она задавала мне вопросы. порой не имея представления об элементарных вещах. и я ей объяснял, как что устроено в этом мире. и почему он несправедлив. и почему надо улыбаться и быть вежливым. и что такое социум. и как с этим жить. она удивлялась. делала большие глаза. и рассказывала мне сказки о том, чего в этом моем мире никогда не было и нет. и тот, ее мир был гораздо более гармоничен, чем мой. но я ее тогда не любил. я ею наслаждался и грелся.
она беззвучно плакала, когда шел дождь. она боялась грозы. она ходила по квартире голышом и мне пришлось ей втолковывать, что открывать дверь в таком виде не следует, сам-то я одобряю, но соседи - люди нервные. она каждый вечер делала мне массаж. она готовила мне завтрак. она была тихой, незаметной и незаменимой. она любила меня, как любят только себя. как свою руку, например. воспринимая меня таким, какой я есть. и считая все мои странности и вредные привычки – нормой. но я ее не любил.
а потом я встретил другую девушку. настоящую. непридуманную. со своими заморочками. с недостатками. с прошлым. с тем, что меня не устраивало. с тем, что со мной не состыковывалось. с тем, что можно было бы преодолевать. и это было очень захватывающе. и мне показалось, что я влюбился.
и тогда она ушла. и я не смогу ее случайно встретить где-то, как моих других женщин. я не увижу ее в объятиях другого мужчины и сердце мое не кольнет тупая игла застарелой ревности. я ее придумал. и ей некуда было уйти, кроме как в небытие.

что нужно для того, чтобы быть счастливым?
взаимная любовь, когда на черте-каком году совместной жизни, все еще колотится сердце, когда любимый человек тебя обнимает, когда растрогано улыбаешься, глядя на разбросанные им вещи и таешь от нежности, когда на других и не смотришь вовсе, потому что «какие-такие другие, когда он самый-самый?»
хорошая семья, с доверием и пониманием, взаимной заботой и теплом, чувством защищенности и любви – люди, которым ты очень-очень нужен, которым без тебя ну никак.
счастливые, беспечные, ласковые дети, у которых в глазах горит любопытство и желание обнять весь мир.
здоровые, внимательные и ненавязчивые в своей заботе родители, которые любят тебя таким, какой ты есть и не сожалеют за тебя об упущенных возможностях и о том, кем ты не стал.
здоровье на том уровне, с которого его не замечаешь и не помнишь, с какой стороны печень, а с какой сердце.
уютный дом, в который хочется возвращаться отовсюду, по которому скучаешь, куда идешь с радостью и нетерпением – «скорей бы домой!».
регулярный хороший секс, после которого не хочется вылезать из кровати, который не оставляет чувства горечи и разочарования, который снимает напряжение и избавляет от каких бы то ни было мыслей.
материальная независимость, без долгов, без постоянной экономии, без постоянных отказов себе и своим близким – «мы не можем себе этого позволить», когда есть деньги не только на необходимое, но и на просто приятное.
интересная работа, которая приносит удовлетворение интеллектуальных, материальных, духовных потребностей и амбиций.
реализация творческих возможностей и раскрытие личностного потенциала.
обретение смысла жизни.
как много надо человеку для счастья.

что нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливым?
промокнув под стылым дождем, прийти в теплый дом, залезть в горячую ванну с ароматной пеной, а потом, укутавшись в плед, выпить чашку отличного глинтвейна.
в погожий летний день сидеть на крыше, греясь на солнышке, и поедать крупную спелую черешню.
услышать в телефонной трубке далекий и самый родной на свете голос, который тихо скажет: «я люблю тебя, счастье мое».
бежать за воздушным змеем, захлебываясь ветром и наслаждаясь упругостью движения и ощущением, как змей рвет веревку из рук.
встретить старого друга после долгой разлуки, понять, что он совсем-совсем не изменился, такой же отличный, как был, с кучей новостей и шуток, проговорить с ним всю ночь, вспоминая все приключения и трудности, которые пережили вместе когда-то – «а помнишь?.. а помнишь?..»
проснуться утром от щекотного нежного шепота в ухо, благодарно улыбнуться и сказать: «спасибо тебе за то, что ты у меня есть».
стоять на берегу моря, вдыхать его соленый запах, чувствовать, как мягкий воздух ласкает твою загоревшую, вылизанную солнцем кожу и промытыми морским ветром глазами смотреть на закат и ни о чем не думать.
как мало надо человеку для счастья.

состояние одиночества – это когда есть кому позвонить, есть с кем поговорить, есть с кем сходить в кино, есть с кем заняться сексом, есть с кем поужинать, но все это и остальное хочется делать именно с тем, кого рядом нет. одиночество – это когда нет того, кого нельзя заменить.
гораздо легче быть просто одному. когда некому позвонить, не с кем поговорить etc. в этом есть горькая и холодная сила безальтернативности.
лучше жить без вариантов совсем, чем с кучей вариантов, из которых ни один тебя не устраивает. свобода невыбора.
далеко-далеко, в прохладных и темных лесах, где тихо и не поют птицы, а дикий зверь, случайно забегая, стремиться быстрее прочь из этих мертвых мест, бьют чистые студеные родники. вода в них настолько чиста, что мгновенно отравляет любой организм. подобная чистота невыносима для всех, кто с рождения помаленьку отравляется воздухом и пищей, фальшью и ложью. не успеешь еще горсть зачерпнуть, уже ломит зубы и немеют пальцы.
одиночество чистой воды. и не нужен никто. кроме.....

несбывшаяся любовь – как мертвые роды. в течении нескольких месяцев ты носишь ее под сердцем, таинственно улыбаясь безмятежной улыбкой счастливой женщины. ты строишь планы, придумываешь будущее, ты видишь этого ребенка, гадаешь, как его назовешь, какие у него будут глаза, что он будет любить… все твое тело, вся твоя душа настроены на эту волну. на ожидание чуда, которое будет твоим на всю жизнь. будет огромной частью твоей жизни. самой важной ее частью. подчиняя себе все остальное. все твои мысли подчинены одному мощному потоку, в которые изредка вклинивается что-то постороннее, и ты лишь отмахиваешься от этого, как от мелочной докуки. твое энергетическое поле – лазурное, глаза и кожа святятся нездешним светом, голос по-особенному глубок, движения необыкновенны женственны…. как красивы все беременные счастьем и любовью женщины…
а потом… а потом – ничего. пустота. мертвые роды.
и все. и нет планов. и нет будущего. и нет уже никаких мыслей. и вся та энергия тепла и нежности, которую вырабатывал твой организм, как маленькая электростанция – все зря. все напрасно. все не нужно.
бесполезная. бессмысленная. безрезультатная любовь.
я люблю эту девочку. правда. у нее твои голубые искрящиеся глаза. у нее бледная кожа. у нее черные вьющиеся волосы. она живая и непоседливая, искренняя и бесхитростная, сообразительная и упрямая, любопытная и дружелюбная, она понимает язык цветов и птиц, она пишет рассказы и мечтает снять красивое и грустное кино, она любит весь мир и он отвечает ей взаимностью. наша нерожденная дочь. моя несбывшаяся любовь. где-то.. в какой-то части Вселенной отражается тихим, неярким светом…
а у меня… а у меня только пустота. и боль. и воспоминания. которые я раскладываю, как пасьянс. перебираю, как старые фотографии. перечитываю, как старые письма. прокручиваю, как отснятые кадры. пусть так. пусть я не заслужил это счастье. не заслужил этого ребенка. но другого я не хочу.

от невыносимой жары сердце бьется через раз. струйка пота течет по голой спине. душно так, что воздух можно резать ножом. в этом воздухе увязает любое течение позитивной и созидательной мысли. не хочется ничего делать. не хочется ни о чем думать. ничего не хочется. он идет в ванную, включает холодную воду и встает под душ. не хочется тосковать, не хочется предаваться тем мыслям, что ни к чему не приведут. и все ж таки, он мысленно снова и снова переносится туда, где плещется чистым ручейком ее смех. туда, где, чуть подрагивая, приподнимаются вверх уголки ее губ. туда, где она так безмятежно, так сладко спит, лежа на животе, обняв подушку двумя руками и согнув левую ногу в колене. у нее все будет хорошо. он уже стоит на пороге осени. уже открыл эту дверь и теперь только оборачивается назад, пытаясь осознать, что именно он оставил. а у нее впереди долгое лето – с яркими красками вразнобой, яркими чувствами взахлеб, слепящим солнцем, чистым небом, раскинутыми в стороны руками и чувством безграничной свободы, которая ему недоступна. он мысленно желает ей счастья и прощается с ней. в который раз.

от нестерпимой боли сердце бьется через раз. ее бьет озноб. она никак не может согреться. она даже не может почувствовать ток крови. она чувствует только боль. у нее болит все – внутренности, наружности, каждый сустав, каждый нерв. у нее уже нет сил плакать и выдергивать капельницу из вены, нет сил просить врачей не спасать ее, не вкалывать успокоительное и оставить ее наконец в покое. нет сил звать его, ведь он все равно не услышит, не придет и не заберет ее отсюда… она отворачивается от капельницы и смотрит в окно. за окном льет дождь. он льет уже пять дней – ровно с тех пор, как она пришла в себя. в ее душе льет дождь 40 дней – ровно с тех пор, как между ними все кончено. медсестра подходит к ней и пытаясь поймать ее взгляд, интересуется самочувствием. она смотрит сквозь сестру и молчит. сестра делает ей укол и она погружается в очередное полунаркотическое забытье, словно под толщу воды. в ушах шумит море и мысленно она переносится туда, где он смеется и дурачится, веселя своих друзей. туда, где в его светлых глазах чертиками прыгают ее любимые смешинки. туда, где он отдыхает от работы, от ссор, от споров, от человеческой глупости, от нее. у него все будет хорошо. он уже забыл ее. его жизнь продолжается. у него будут другие женщины. гораздо лучше ее. она мысленно желает ему счастья и прощается с собой. в который раз.

я хочу быть медведем. старым, плюшевым медведем с рваным шоколадно-коричневым боком, с мягким, горчичного цвета пузом, с янтарными выпуклыми глазами, с покусанным носом, измазанным зеленкой, с едва уловимыми воспоминаниями о детских слезенках, впитавшихся в сочувственный плюш. хочу, чтобы меня тискали, тетешкали, жулькали, слюняво посасывали замусоленное ухо, чесали беззащитное открытое пузо, чтобы пели мою любимую «ложкой снег мешая…», баюкали, читали вслух сказки, целовали извозюканными шоколадом губами. чтобы мне тихо поверяли что-то сокровенное, ведь я никому-никому не проговорюсь. чтобы жаловались, ведь я все равно не унижу жалостью, только буду, как обычно, пялиться своими недвижными глазенками, поэтому мне – можно. чтобы кормили с ложки липким, тягучим медом, а потом отмывали в тазу, в облаках мыльной пены, а потом вешали за ухо на прищепке сушиться на бельевой веревке рядом с майками и трусами. чтобы ночью брали с собой в теплую постель (чтоб нам не страшно!), прижимая к груди, или к животу, или даже зажимая между ног, а утром после всех сонных коловращений, оказываться безмолвным упреком на полу, кверху мягким плюшевым задом и не обижаться. лишь бы всегда так. всегда так. всегда так. и никогда – на помойке. и никогда – на пыльной антресоли. и никогда – в темном чулане. чтобы не бросали. чтобы не забывали. чтобы не оставляли. чтобы не меняли на кого-то другого. никогда.

Любящий Тебя,
Медвежонок

к этой опять-последней осени душа так поистаскалась, стерлась, как старая монета. «организм, сука, не вынес впечатлений». а между тем, на носу зима. а между тем, скоро будет много снега, что самый белый, что чище, чем мы все. и уже пора делать запасы на зиму. на долгую-долгую зиму, которая в день сурка ни за что на свете не кончится, потому что кончится не раньше апреля. нужно запасаться теплыми вещами. специями для глинтвейна и кофейными зернами, коньяком и клюквой, сушеной мятой и смородиновым листом, малиновым вареньем и медом (мы ведь частенько чаек швыркаем). полосатыми носками и длинными шарфами, перчатками и варежками, свитерами с горлышком и колючими пледами. Маркесом и Булгаковым, детскими книжками и старыми мультиками. Птицей и Дюком Эллингтоном, Эллой Фицджеральд и Армстронгом. золотыми нитями пока еще теплого солнца, крупицами душевного тепла, роскошью понимания с полувзгляда, согласным гармоничным молчанием, нежными ласками, полночными сказками.
грядут долгие сумерки. ложкой снег мешая, ночь идет большая. сумерничать надобно со всяческим комфортом.

на улице промозгло и ветрено. у него темные, почти черные глаза, он смотрит колюче, исподлобья, давая понять, насколько он, как собеседник, не уютен. он сидит в углу, где мало света, лицом к дверям. он простужен, хмур, замотан в черный шарф. перед ним большая, толстостенная кружка горячего, крепкого, слишком сладкого чая. он зябко ежится и судорожно оттягивает рукава черного свитера, тщетно стараясь прикрыть длинные пальцы, покрытые трещинками с запекшейся кровью и сукровицей.
…а она меня не любит, но я ей очень нужен. это сложно объяснить. просто все ушли из ее жизни и из моей, и мы остались одни в темной комнате, и что еще было делать, когда мужчина и женщина остаются одни?.. и мы совсем разные, даже страшно до чего разные… только у нас есть общие болезненные струнки, навроде той, что под языком, на которой так сладко играть - всякие там воспоминания полу-осознанные, картинки из книжек, прочитанных в детстве, стоп-кадры, застрявшие на одном и том же месте, где оборвалась пленка… и еще безграничное одиночество, как неподъемный груз неба на тонких, слабых руках деревьев… и еще порнографичная откровенность наедине, когда все своими именами… а я… если бы я мог любить ее так, как хочу, как если бы я стал бассейном с прозрачной, теплой водой, в которую она бы погружалась и тогда я мог быть любить ее целиком, одновременно и в волосы, и в шею, и в рот, и в грудь, и в живот, и под коленками, сразу и везде – это мечта у меня бесцельная… а порой та часть моего к ней отношения, которую можно назвать только матерно, причиняет ей грусть и она плачет. не по-детски - размазывая слезы по лицу, не по-бабьи - баюкая лицо в ладонях, а как ожившая статуя – из ее неподвижных, широко раскрытых глаз беспрепятственно бегут слезы, одна солонее другой, и я их все слизываю… и она шепчет «не уходи» и, конечно, я не уйду, а она склоняет голову, а я убираю ее черные волосы с шеи, вот так – для поцелуя, как для гильотины… и сложно мне сказать, насколько мне дорог этот человек, и кто она мне вообще… ведь с тех пор, как психология из науки о душе превратилась в науку об ее отсутствии, любви не стало, остался лишь остов человеческих комплексов, раненный эгоизм, чувство собственника и прочая психологическая муть, которую я не могу к ней приложить, как ни старайся… только… не любит она меня, но ей никто не нужен так, как я… впрочем, это сложно объяснить…

ты никогда не закрываешь дверь в ванную. я повертелась в постели, затем тихонько встала, натянула на голое тело твою майку, которая едва прикрывала мне ягодицы и пошлепала босиком за тобой. заглянула в ванную. ты стоял совершенно голый и чистил зубы. при виде этого зрелища я не смогла сдержать улыбку. зубную щетку ты держишь как орудие нелегкого труда и чистишь зубы так энергично, что зубная паста летит во все стороны. я хихикнула. ты встретился со мной взглядом в зеркале и твои глаза засмеялись мне в ответ. я подошла к тебе сзади и обняла тебя. ты что-то пробурчал с набитым ртом. ась-ась? – хихикая переспросила я и провела легко пальцами по твоим ребрам. ты замер - обляпанный пастой, с щеткой во рту. мои пальцы побежали вверх, ты шумно выдохнул, сплюнул пасту и быстро прополоскал рот. резко развернулся ко мне и потребовал:
- открой рот!
- зачем? – удивилась я.
- я тебе зубы почищу.
я удивленно захлопала глазами, но послушно открыла рот. ты одной рукой крепко притянул меня к себе за талию, другой взял мою щетку, выдавил на нее пасту и стал чистить мне зубы. мне ты это делал не так, как себе. а очень осторожно. лицо у тебя при этом было такое вдохновенное, как у художника, склонившегося над холстом. я расслабилась, закрыла глаза и прислушивалась к необычным ощущениям. откуда-то издалека до меня донесся твой негромкий голос:
- я хочу чистить тебе зубы, потому что ты - моя… и кормить тебя с ложечки, потому что ты – маленькая... и одевать. а потом, конечно, раздевать... и причесывать твои волосы. а потом, конечно, взъерошивать их. а потом снова причесывать…
я таяла. к реальности меня вернул опять-таки твой голос:
- все. сплюнь.
я склонилась над раковиной, сплюнула вспененную пасту, прополоскала рот водой, выпрямилась и широко тебе улыбнулась.
- знаешь, это было так…
твои губы поймали мои на полуслове, украв у меня вдох и разделив на двоих одинаковый мятный вкус слюны.
п.с. из несбыточного

Соблазняя, она очень рассеяна. Впрочем, как обычно. Она слишком поздно спохватывается, что юбка слишком высоко задралась, что ажурную резинку от чулок надо прикрыть, что нагибаться так сильно не стоит. Она как безалаберная ученица на уроке химии, что-то там намешивает, витая в облаках, не замечая, как реакция становится уже необратимой и пробирка лопается в ее руках под всеобщее «ох!». В ней нет продуманно-расчетливого кокетства – тут лямку приспустить, там невзначай коснуться, здесь томно потянуться, обозначив силуэт груди под водолазкой. То есть, все это она проделывает, но бессознательно. думая в этот момент не о мужчине, ее наблюдающем, а о чем-нибудь своем. Ты очень невнимательна, - пеняли ей школьные учителя. А сами не замечали даже, как весна пришла, что небо стало выше, что звезды уже не падают за западный лес, что ветер теперь поет на ином языке – то, что замечала она. Всегда не от мира сего, у нее плохо выходил расчетливый соблазн. Потому что плохо выходили любые расчеты. Когда она меня соблазняет, она совсем не похожа на вамп. В ней нет упоения своей женской властью. Наоборот. В этот момент она даже по особенному беззащитна. Как упрямое, доверчивое животное, что пытается читать по лицу своего хозяина признаки его настроений и желаний. Прекрасно понимая, что ее безобидные уловки, шитые белыми нитками, для меня чересчур прозрачны. И она даже не делает вид, что это не так. Она просто просит «погладь меня». Или обнимает за шею и щекочет шепотом «я тебя хочу». Или по-детски тянет руки и произносит чудную фразу: «на.. меня», будто протягивает мне игрушку-себя. Она похожа на незадачливую охотницу, попавшую в собственные сети. Она смотрит с печальным непониманием, что же с ней происходит? Она цепляется за мою рубашку, как цыганка-язычница за сутану священника. А мне все блюсти мой целибат, черт бы его побрал. Она поднимает на меня свои огромные темные глаза, и я отшатываюсь от этого провала тяжелой нежности, что словно распущенная, дождливая ночь проскальзывает меж моих рук, ног и мыслей. Я делаю над собой очередное усилие сдержанности, и, ослепленный ее обращенным к поцелую лицом, похожим на диковинный, необычный цветок, целую ее в лоб якобы отеческим поцелуем. Расцепляю ее руки, обвивающие мою шею и ухожу на негнущихся ногах.

Идиот.

и время, вытянувшись вдоль судеб, никогда не лечит, а просто ставит все по местам, и давние обиды уже не болят только в том случае, если время даст им точную оценку, и ты поймешь, насколько она не высока, а если время не обесценит, то боль лишь все сильней, ожидание все горше, надежда все отчаянней. но все всем простится и со всеми попрощается, и кто-то хлопнет дверью, и будет жить с этим чудом уже кто-то другой, без нас, без тебя, без меня, в другое время, в другом месте и эта счастье будет уже называться по-другому, и никто никогда не узнает, что ты моим именем тихонько назвала Любовью.

А поначалу-то я спутал изящное воровство с профессиональным блядством. И потом только почувствовал огромную разницу, сравнив со знакомыми мне блядями. Даже в мелочах, да хоть в том простом движении, которым они расстегивали мои брюки: блядь это делала деловито, споро и равнодушно, не обращая никакого внимания на коробящее слух легкое ширхание молнии; воровка это делала всегда бесшумно, таким незаметным, неуловимым движением, что я никогда не успевал опомниться, прежде чем оказывался целиком в нежной власти этих маленьких, ловких рук. И хотя я всегда ее ждал, она приходила каждый раз незаметно. И она всегда крала у меня тот миг, когда мы сплетались, словно тропические лианы, и я находил себя уже в постели, в самом эпицентре пожара. Точно также она стащила у меня в самом начале ту грань, за которой начались наши уже отношения, тот мой полуоборот ей вслед, то, с чего началось. Я искал это потом. Перерыл все свои бумаги, покопался в ящиках памяти, но все было тщетно, она это украла и бросила куда-то в свой вечный бардак, где разноцветные гладкие камешки фантазий валялись (по ее словам – «лежали») в одной куче с засушенными листьями неизвестных мне деревьев, конфетными обертками, нотными тетрадями, словами на вполовину понятном мне языке и непарными ажурными чулками. И я порой находил в ее вещах то осколок чьей-то мечты, то погасшую, сорванную кем-то отчаянным, с неба звезду. Я пытливо интересовался у нее, откуда то и это, гадая про себя о том, кого она уже успела обокрасть за свой недолгий жизненный путь, она же безалаберно пожимала плечами и легкомысленно улыбалась: «Не помню. Какая разница?» И тогда я малодушно думал, что также она будет относиться ко всему, что украла у меня. И это одновременно задевало меня, но и утешало. У меня она тащила все подряд, как неутомимая сорока. Ее ласковые руки юркими рыбешками ныряли в мои карманы, вслепую пересчитывали мелочь душевных потерь, поглаживали стертые лица на старых, смятых фотокарточках, выуживали невнятные записи на забытых манжетах, обрывки каких-то будничных мыслей и рабочих размышлений, выгребали подчистую крохи моей жизненной философии, часть которой я выносил, как дитя, а часть мне вбили десятисантиметровыми гвоздями прямо в подкорку. Она ощупывала тишком подкладку моего пиджака, совала свой носик в мой бумажник, мой пейджер, мой паспорт, мои черновики и исписанные оборотки. Мне даже не сосчитать, сколько всего украла у меня эта паршивка! Она украла даже мой опыт, и когда я обнимал ее, меня била такая дрожь, будто каждый раз я впервые обнимаю женщину, и я готов был молиться в тот святой момент первого поступательного движения, как будто никакого чувственного опыта до нее у меня не было. Она украла несколько моих железобетонных принципов и сломала их, шутя, как некрасивые игрушки, закинув после обломки куда-то в чулан. Ее отличали как неутомимое любопытство до меня и всего моего, так и абсолютное пренебрежение своей властью надо мною. И это было ее основным отличием от бляди. Блядь в своем блядском эгоизме и душевной деревянности никогда меня не чувствовала, не понимала, мною как человеком не интересовалась, но всегда боролась со мной за какую-то эфемерную власть, силу и право, доказывала мне что-то постоянно, то свою привлекательность и женское всемогущество, то свою обольстительность и свой рок, то свой ум и жизненную опытность. У нее были свои теории сексуальной совместимости и расширенная классификация оргазмов, она сразу вычисляла наметанным глазом, с кем из самцов на случке она словит кайф и в какой именно позе. На большее ее не хватало. По нашим фригидным временам, впрочем, и этого много. И, честно слово, как блядь она весьма и весьма ценный экземпляр. А моя маленькая воровка при всей своей нежной расторопности и глубокой чувственности порой проявляла удивительно трогательную неосведомленность о тех или иных аспектах физической любви, словно вечно незаживающая ранка на девственной плеве. Но самое интересное, что моя невинная воровка сумела обокрасть даже самую из всех моих блядей! Плутовка стянула то небольшое место, что блядь занимала в моей душе и чуть большее пространство, что она занимала в моих умственных размышлениях о несовершенстве мира. Даже это она утащила! И мне теперь совершенно нечего предложить бляди, даже хоть какого-то мужского интереса (сперто), да и сама блядь нынче меня абсолютно уже не интересует даже просто в человеческом смысле. Я благодушно взираю на ее похождения, которые когда-то меня задевали, потом раздражали, а теперь – мне безразличны, иногда дружелюбно шлепаю ее по заднице, что она воспринимает как жест заигрывания, как обычно ни черта не чувствуя истинного к себе отношения. Полено оно и есть полено. А моя прелестная воровка покинула меня. Да-да, эта чертовка обокрала меня, обчистила до нитки и была такова. Но я не держу на нее зла (это она тоже уперла ко всему прочему). Но каждый вечер я прихожу в этот отель, в наш номер, я раскладываю то, что ей так нравилось, в надежде, что она когда-нибудь за этим придет. Я приношу в Читать далее...

Моя дорогая бисквитная девочка, пропитанная мной, как сиропом, залитая мной, как глазурью, как я могу от тебя уйти, если все в тебе – я, если ты пахнешь мною, если твое тело мне роднее своего? И выставка всех жемчужин, и все твои цветы, все лепестки, пестики и тычинки, и взбитое розовое масло, что нежнее всякой нежности. И все мои глупые слова, что я тебе придумал и наболтал, а ты их даже не поняла и не расслышала, потому что тебя не было в тот момент со мной, ты скользила по незримым мне морям, порта которых для меня закрыты, и возвращалась в мои руки, усталая, счастливая, далекая и близкая, опьяняя меня то опиумом, то хмелем, чего ты там только не набираешься в своих скольжениях вдоль водной глади... Вся - один сплошной пульс, что бьется тигром в клетке тела, стучит в моих висках, прокатывая теплые волны до кончиков пальцев. Что толку просить тебя отпустить? И ты не услышишь, и мне даже в голову это не придет. Если в мире есть такая возможность - уйти от тебя, то явно мы с нею давно разминулись, даже не глянув напоследок друг другу в лицо. Ведь время, всемогущее время жалко, бессильно и ничего не значит, если нужно отвыкнуть от тебя. И дело даже не в том, маленькая, даже если ты все сведешь лишь к одному и я не стану с тобой спорить, мне с тобой вообще никогда не нужно спорить, а, наверное, в том, что старой доживем-до-понедельнической формулы «счастье – это когда тебя понимают» никто не отменял. Может, именно за этим простым, банальным, примитивно-человечьим счастьем я и возвращаюсь к тебе.

- Ты могла бы возобновить прерванные отношения?
- Я постоянно этим занимаюсь. Здесь все зависит от основного мотива расставания. Вы не смогли быть вместе, потому что вы слишком разные или не смогли быть вместе, потому что мешали какие-то обстоятельства.
- Может, лучше начать все заново с другим человеком?
- Может. Но мне всегда легче и приятней возвращаться к старому и знакомому, чем привыкать и узнавать нового и чужого.

Первое, что я увидел, открыв глаза – ее затылок… Она лежала на животе, обняв подушку двумя руками, моя нога, согнутая в колене, лежала на ее ягодицах. Ей это нравилось, мне это нравилось. Это вроде как подчеркивало, что она – моя. Она никогда не любила отстраняться. Никогда я не слышал от нее что-то вроде «отойди, подвинься, ты меня задушишь, мне так неудобно, убери руки-ноги» и т.д. Я прислушался к ее ровному, глубокому дыханию, вдохнул запах ее волос – они пахли нагретой постелью, еще только золотящимся утром и чем-то слабо уловимым, далеким, будто из детства, когда-то очень знакомым, а впоследствии забытым. Пока я лежал и пытался вспомнить, что же это за забытый запах, я, наконец, понял, что уже не могу ждать ее пробуждения, что уже соскучился, уже хочу увидеть ее глаза, услышать ее голос, ощутить (в который раз!) вкус ее губ... Я коснулся пальцами ее волос, открытой шеи, провел по плечу, и ниже, огибая все впадины и выямки – спина, талия, бедра, подсунул ладонь под нее, под теплый, безмятежный низ живота, услышал ее вздох сквозь утреннюю дрему и улыбнулся – все как всегда. Что бы в мире не происходило, какая погода не стояла бы на улице, в какой точке земного шара мы бы не проснулись – на мои руки она всегда реагировала одинаково – неизбежным взаимным откликом. Земля может сойти со своей оси, но не может быть такого, чтобы она не откликнулась на мои прикосновения, не ответила на мой поцелуй, осталась равнодушна к моим ласкам. Она сонно заворочалась и повернулась ко мне, не открывая глаз. Я поцеловал дрожащие ресницы на правом, потом на левом глазу, мягко сбирая с них спящие ночные тени. Она солнечно улыбнулась и потянулась губами к моим, но я приложил к ним указательный палец и неожиданно серьезно спросил: «Танюша! Ты очень знакомо пахнешь. Но я не могу вспомнить, что это. Признавайся – чем ты пахнешь?» Она тихо засмеялась, прижалась ко мне и, сквозь смех, зашептала: «Я пахну твоими забытыми детскими мечтами… я пахну твоими первыми эротическими снами… я пахну…» Я не дал ей договорить эти невозможности, целуя ее, как сумасшедший, как моряк, три года не заходивший в порт, как в первый, как в последний раз, как самый обычный влюбленный мужчина.

Мы тогда много разговаривали в постели. В смысле, мы почти все время были в постели. Где – либо разговаривали, либо любили друг друга. Много. Нечеловечески много. Тогда было такое время безумное, у меня была возможность по работе часто бывать в ее городе, часто бывать в этой снятой старомодной квартире – целиком как будто из 70-х совковых годов: с плотными темно-зелеными шторами, ванной с идиотски-розовым кафелем, с югославской «стенкой», в которой тускло блестел хрусталь и даже с ковром на стене (кто еще до сих пор держит ковер на стене?!).
Любил ли я ее – не скажу. Мог ли я ради нее поменять свою жизнь – наверно, нет. Значит, не любил. То есть, я никогда никому пафосно не скажу – «я любил ее». Говорят, что не бывает любви большой и маленькой, и что единственная единица измерения этого чувства – жертва. Чем ты можешь пожертвовать ради своей любви, именно столько твоя любовь и стоит. Видимо, моя любовь не стоила ничего. Но то, что это была лучшая женщина в моей жизни – в этом я могу поклясться чем угодно. А также в том, что она меня любила. И мне не надо было для этого никаких доказательств, и жертв с ее стороны я не мог допустить. Я просто это знал. Она любила так, что у меня кружилась голова, и я не понимал, что делаю, как делаю, зачем делаю и почему мне с ней так ненормально, так пугающе, так необычайно хорошо… И все-таки однажды я спросил у нее:
- Ты меня любишь?
Я задал ей этот вопрос в первый и последний раз. Больше я никогда у нее этого не спрашивал. Не было необходимости.
- Конечно, - спокойно ответила она.
- По-настоящему?
- Как умею.
- Значит, по-настоящему