- Ой, девушка! Какая вы красивая!
- Хи-хи-хи! - смеётся.
- Нет, я серьёзно! Вы очень красивая!
- Спасибо... - видно как покраснела.
- Да за что вы спасибо-то говорите! Это не комплимент! Это - правда! Пусть субъективная, но правда.
- Ну вы меня совсем засмущали... - засмеялась.
- А позвольте один вопрос? Обещаю, ни телефон, ни адрес, ни имя не буду спрашивать!
- Ну, попробуйте.
- Как вы к цыганам относитесь?
- Хо-хо! Если отвечу, что не отношусь, это будет банально?
- Ну, если честно, то да... - морщу лицо.
- Ну тогда я безразлична к цыганам. Равнодушна. А какое это имеет...
- Да не суть. А номер телефона скажите ваш?
- А-а! Вы сказали, что не будете спрашивать мой телефон! - улыбается, подловила вроде.
- А я обманул! - тоже улыбаюсь; ну-ну, ловите дальше, - Ну так как? Телефончик скажете?
- Записываете... Плюс семь, девятьсот двадцать шесть...
- А-а-а, МегаФон... - понимающе улыбаюсь, - А как вас записать?
- Ну вот и имя спросили! - смеётся, называет имя.
- Опять обманул! Извините... Когда лучше позвонить?
- Да когда вам удобней!
- Отлично. На недельке позвоню... Спасибо.
- До свидания!
- Посмотрим...

люди радуются, когда за них радуются. так они отдают по кусочкам свою собственную жизнь, а могли бы радоваться просто вместе.
кто-то живет ради и для. а когда ради и для не нуждаются уже в ком-то, у кого-то в жизни образуется пустота. но это не пустоста жизни, - это незнакомство человека с самим собой.
может быть, долго живут те, кто живет чужой жизнью? и пока не начнет жить своей собственной, будет жить на земле вечно.

Те, кто нас бросил, почему-то удивляются, когда мы действительно падаем.
Падаем, падаем, падаем.
И лежим, ударившись оземь.
По их мнению, нам бы следовало исчезнуть еще в падении,
с улыбкою раствориться, не мешая им насладиться горизонтами новыми
и уж тем более, после падения не лежать под ногами, мешая движению.
Мы не понимаем, но отползаем. Мы их все-таки любим, тех, кто нас бросил.

А те, кого бросили мы, так часто любят долго лежать с таким видом несчастным.
Они поступают очень жестоко этим страданием, будто не понимают,
что нам тоже горько и одиноко. Но надо жить. Все вроде взрослые.
Подумаешь, бросили. И каждый ведь волен сам выбирать - падать или летать.
И мы прячем слезы, улыбаемся, делаем шаг, переступаем, начинаем разбег,
себе обещая помнить тех, кого бросили, и все же взлетаем
вверх, вверх, вверх.

И лишь относительно взгляда звезды, мерцающей в небе,
практически рядом то ли падают, то ли летают и те и эти.

А однажды я был камнем. Катышком гальки на пустом пляже.
Это была неприлично долгая жизнь. Я только и делал, что вбирал и отдавал тепло солнца. Туда-сюда. Долго так.
А потом чья-то маленькая рука подняла меня и зашвырнула в море.
И я полетел куда-то, то шлепаясь попой о жесткие волны, то подпрыгивая вверх.
Так и лечу до сих пор.
Иногда мне кажется, что тот, кто начал этот полет, следит за мной и считает плюхи.
Но я не помню его.
Помню только, что у Божьей руки пальцы были с обкусанными ногтями и перепачканные черешней. Видимо, мой Бог застенчив и любит черешню. Нормально, сойдет.

Надеюсь,
кто-то умный из вас сейчас занимается любовью,
пьет вино,
валяется в снегу
а не разгребает документы к завтрашнему дню
и не строит планов на будущее.

Меня вот что каждый раз удивляло.
Когда я подходил к ней ночью и целовал, она всегда улыбалась в ответ.
- Все улыбаются. - пожмут плечами теоретики.
- Теоретиков надо все же душить. - качнут побородком практики, которым известно, что ни фига не все.
На самом деле большинство просто не просыпается. Некоторые хмурятся, охраняя сон. А вот так, чтобы искренне улыбнуться, не просыпаясь - это все же редкость.
И каждый раз я гадал - кому она улыбается?
Мне? Или все равно кому? Мне даже хотелось посмотреть, что будет, если ее поцелует другой.
А может, ее мама в детстве целовала? И это она маме улыбается так?
А может, это она чему-то во сне улыбается.. Что ж это - ей всегда хорошее снится? Всем как всем, а ей только хорошее?
А может, это вежливое лицемерие дня так прикипело и не смывается даже ночью?
А может..
Тут я смотрел в окно на рассвет и понимал, что совершенно неважно, кому там она улыбается.
Потому что планета вертится, земная ось поскрипывает, меридианы с параллелями шуршат, ветер дует из области высокого давления в область низкого, циклоны там, антициклоны сям, в москве пятнадцать, в петропавловске-камчатском двадцать четыре, человек спит и улыбается, когда его целуют. Все правильно.

если б я был наркотик, я бы уже закончился.

Твое имя? Уже не ветер, а так, сквозняк.
Хлопнет дверь. Прозрачной звенящей тоской
Сердце дрогнет, словно хрусталь в серванте.
И замрет, покрываясь пылью и тишиной.
Это так, сам дурак, это так.
Вуаляк.

Теперь, когда между тобой и моим дыханием расстояние в тысячи километров, я могу в этом признаться. Я любил тебя. Тебя одну. Потому что ты единственная, кто заслуживает этих слов. Ты единственная, кто заслуживает моих слез, моей боли, моего желания. И при этом ты единственная в моей жизни, которая меня не ненавидела и не любила. Как-то в насмешку ты сказала, что счастлив тот мужчина, которому из всех его женщин наиболее зла наделала та, которая наименьше этого хотела. Я врагу бы не пожелал такого "счастья". Мне до сих пор больно при мысли, что ты не будешь моей. Наверно, я и сейчас тебя люблю... только жажда обладания уже притупилась... любая боль переносима, я это твердо знаю. Но осталась какая-то горечь на дне сердца... осколки от несбывшейся мечты все еще ранят, хотя прошло уже много времени. Несмотря ни на что, я все равно благодарен тебе. За все. Даже за твое "нет", полоснувшее ножом по сердцу. Только благодаря тебе я поверил, что могу любить. Хотя по началу меня это открытие не обрадовало. Я испугался. Я ненавидел тебя за это чувство, что ты мне внушила. Я ненавидел себя за то, что поддался тебе. Я бесился от собственной беспомощности, я не мог ни отказаться от тебя, ни подчинить себе. Но ты так и не стала моей... с каким трудом даются мне эти слова... я надеялся... безумец... я ждал... я верил... потом сомневался... это был мучительнейший период... Но и за эту муку я тоже благодарен тебе. Наверно, я мог бы быть счастливым только от одного факта твоего существования. Мог бы... Если бы меня не сжигала дьявольская ревность. Я знаю, ты единственная женщина, достойная сказать "люблю тебя", но если ты когда-нибудь произнесешь эти слова... какому-нибудь мужчине... а это наверняка рано или поздно произойдет... в тот день я сойду с ума. В тот день меня не станет. Существовать - не значит жить. А жить, зная, что ты принадлежишь другому - невыносимо. Это смешно, но я стал параноиком, я смотрю на каждого мужчину от 15 до 55 лет как на потенциального претендента на твое сердце. Ты отравила мою душу ядом своей неповторимости, уникальности... Меня уже порой начинает тошнить от всех женщин сразу, они кажутся мне безмозглыми идиотками, доступными девками, напыщенными, высокомерными, ограниченными дурами... А у тебя нет пределов, у тебя нет рамок - и в этом только ты, ты одна равна мне. Презирая всех женщин, что прошли через мою постель, через мою жизнь, только двум я отвел особое место - моей матери и тебе. Первая подарила мне жизнь, вторая открыла мне ее заново. Я знаю, я - мерзавец, подонок, я отвратительно вел себя с женщинами, был жесток, низок, как угодно... но они другого и не заслуживали. Не осуждай меня за это, ты ведь много не знаешь, просто попытайся хоть раз меня понять... Все мои упреки и даже проклятия в твой адрес, все это было ответом на твои сомнения и твой отказ. Мне слишком горько было признать свое поражение. Ведь ты... это поразительно, но тебе удается невозможное... ты и притягиваешь, и отталкиваешь... ты одновременно открыта и загадочна, нежная и страстная, покорная и своевольная... ты не похожа ни на одну женщину, и вместе с тем сочетаешь все лучшие и худшие их черты сразу, это просто гремучая смесь. Я бы все отдал за то, чтобы ты была со мной. Я стал бы кем угодно, каким угодно. Одно твое желание, одно твое слово... если бы оно было... Но ты молчала и улыбалась... Ты доводила меня до последней ступени предела, целуя и обнимая, прижимаясь ко мне своим пьянящим телом и выворачиваясь из моих объятий... Боже, порой я готов был просто взять тебя силой, настолько эта бешенная истома была непереносима... Но что мне это дало бы? Твое презрение? Отвращение? Да все что угодно, только не любовь. И я сжимал зубы, я терпел, я бил руками стекла, я горел так, что и ледяной воды не чувствовал. Ты этого не знала. Ты видела лишь напряжение тела, горящий, пожирающий взгляд. Может, именно это тебя отталкивало, останавливало, но что я мог с собой поделать? Это было сильнее меня. Я соблазнял тебя как мог. Всеми своими отработанными приемами. Господи, я уже давно привык к тому, что достаточно щелкнуть пальцами и девушка с радостью прыгает ко мне в постель. Хотя, конечно, бывали и трудные случаи, но никогда я не терпел такого разгромного поражения. Никогда. Правда, я уверен, что порой мне удавалось разжечь в тебе желание. Если ты скажешь "нет", я тебе не поверю. Слова могут лгать, но глаза, руки, тело говорят правду. Но мне нужно было не только это, мне нужна была твоя душа. И когда я понял, что не получу тебя всю, я отказался от соблазна. Хотя, одному Богу известно, чего мне это стоило. Удивляюсь, как я это вообще пережил... и даже сердце на куски не разорвалось. Но я столько раз представлял, видел во сне и грезил наяву о нашем соитии, что порой мне кажется, что оно действительно было. Иногда я просыпался ночью от сладкого стона, и жестокая реальность пустой холодной постели убивала меня. Порой я просыпался от собственных злых слез... Сейчас мне уже не снятся эти сны. Внутри меня пустота... я могу лишь вспоминать Читать далее...

она стояла за мной в очереди супермаркета. джинсики, белая рубашечка, рюкзачок, серебряное колечко на среднем пальчике. тоненькая, как прутик. короткие светлые волосы в живописном беспорядке. бездонные голубые глаза. этими озерами она и уставилась на меня. но я уже всё про себя и свою жизнь знал и поэтому не зацепился. не зацепился за длинные ресницы, за deepskyblue, за нарочито-вызывающий взгляд. хотя она, лапочка, старалась. но взгляд соскользнул, как с гладкой полированной поверхности. "вполне в духе Макса", - подумал я. вкусы Макса относительно прекрасного пола замерли где-то в 50-х, между Твигги и Одри Хэпберн. его пассии - прозрачные девочки с большими испуганными глазами - всегда вызывали во мне умильное желание покормить их с ложечки, но никак не трахнуть. они напоминали мне чутких и пугливых оленят, которых я кормил у бабушки с дедушкой на ферме в Диркенхофе. нет, мне нравятся более земные женщины, женская красота в ее жизнеутверждающем виде - сильная, породистая, животная, крепко-кегельная, которую не просто утихомирить и обуздать, обнимая которую не боишься переломать невзначай пару ребер. нет, всё-таки Макс извращенец, как можно трахаться с такими небесными созданиями? и тут на этом вопросе мне в голову постучалась идея. а не устроить ли нам экспириенс? ну и что из того, что она не в моем вкусе? зато я вполне в её. ибо глядит очень заинтересовано. Марина сейчас уйдет, у нее занятия в автошколе. посмотрим, чего выйдет. я резко развернулся, заговорил, наплел какой-то ерунды. девушка удивилась, так как уже решила, что я не про ее честь. познакомились. она назвалась Илоной. девочка явно шла на контакт. легко и необременительно. "снять ангела в супермаркете, - усмехнулся я про себя, - редкостная удача".

когда началась жизнь, ей ничего не пришлось объяснять. не пришлось рассказывать себя. рассказывать собой. она сама все знала. она его чувствовала и понимала. они заканчивали друг за другом фразы. понимали желания друг друга по взгляду, жесту, дрожанию ресниц. она роняла фразы, которые не требовали ответа и продолжения.
сначала он по привычке, еще не веря, что такое возможно, периодически влезал в дебри психоанализа, неуверенно блуждая в непонятных и неподъемных словесах, но она, улыбаясь, останавливала. зачем? ведь все просто. простые схемы. все в нас. а мы – единое целое. простая схема – мы в ответе за тех, кого приручаем.
и все действительно становилось просто и ясно. и понятно. и говорилось уже легко, потому что достаточно было одного слова, чтобы тебя поняли. и поняли правильно. родному – достаточно.
их «птичьи» диалоги с оборванными, недосказанными репликами стороннему человеку казались несвязным бредом.
- …ты?
- …не сейчас…
- …на красном…
- …с нежностью…
- …завтра оставь…
- …в 2 часа заберешь…
- …о.к.
простая схема – счастье, это когда тебя понимают.

у него всегда были трудности с подбором слов. ведь все слова, нажитые человечеством за время эволюции, были какие-то неуклюжие и неправильные. вроде начнешь говорить, объяснять, а чувствуешь, что все фальшиво-то как-то выходит. и вроде бы внутри тебя все так просто и ясно, а на словах такая муть неразборчивая выходит, что самому стыдно и тошно. он обреченно махал рукой: «да ладно… разве это объяснишь…» иногда, когда очень уж хотелось, чтобы его поняли, он мечтал: «вот вывернуться бы душой наружу, чтобы все увидели то, что внутри и все поняли без слов и кивнули, и сказали, что у них тоже самое, что они его понимают». но нет. люди пристально смотрели в глаза, ждали и нетерпеливо переминались с ноги на ногу. «ну же! давай, рассказывай!» а как рассказать себя? ну как? он беспомощно вздыхал. барьер непреодолим. в конце концов, можно жить и так. у каждого ведь много чего внутри скрытого, под замком. зачем это выносить наружу?
но все невысказанное рано или поздно начинает давить. распирать изнутри. сердце разбухает и экватором тоскливо трется о ребра. но только откроешь рот на вопрошающий взгляд и всё. начало конца. все чувства обречены умереть в словах.

груз несбывшихся женских надежд - сколько мужчин таскают его за собой, совершенно не замечая этого. начиная с той девочки в потертых джинсиках, жившей по соседству, которая надеялась, что он влюбится в нее и увезет к морю и заканчивая той самой - умной и красивой (да-да, и такое бывает!), на которой он женился и она надеялась, что он будет обожать ее вечно и вся их совместная жизнь будет сплошным медовым месяцем, но с первой же открывшейся измены стало понятно насколько это глупо и наивно.
она смотрит на него снизу вверх и он думает, что она хочет быть с ним. а она хочет, чтобы он потерял голову, забыл о существовании других женщин (включая Монику Беллуччи и Анджелину Джоли), она хочет быть Единственной. она надеется. но мужчины всегда не оправдывают подобных надежд. более того, они их даже не понимают. не понимают, отчего она так смотрит и принимают этот голодный взгляд за сексуальный призыв. а она не хочет весело провести время. не хочет страстного секса. и даже замуж она хочет не так уж сильно. она отчаянно хочет быть любимой. я не то чтобы думаю, что мужчине чуждо подобное желание. может, и не чуждо. только он хочет быть любимым здесь и сейчас, без "будет". а она - сейчас и навсегда, без "было".
вечная сказка про вечную любовь - несбывшиеся женские надежды. несбывшиеся мечты всех девочек, девушек и женщин, которые дымчато смотрели и надеялись стать для него всем миром. вон они, эти глупые надежды и мечты - висят у него на воротнике, запутались в ресницах, осели пылинками на манжетах. а он их не видит. не чувствует. стряхнул, сморгнул и пошел дальше. и они тихонько побежали вслед за ним по жизни.

он собирался уходить. уходить, чтобы больше сюда никогда не вернутся. ничего страшного. мало ли было женщин, от которых он уходил вот так – навсегда? они уже все обговорили. они друг друга поняли. без слез и скандалов. он уже совсем собрался, но решил немного потянуть время. пока она курит. четыре минуты. всего каких-то четыре минуты и он уйдет. она стояла у окна, вполоборота к нему и курила. вертела в тонких, совсем детских пальцах сигарету. в темноте тускло сверкнули отполированные лепестки ненакрашенных ногтей. от отметил, что она всегда докуривает сигарету до фильтра. считает, если не до конца - то и начинать не стоит. почему-то пришла в голову ассоциация, что она и отдается также. не дает, а именно отдается. это не каждая женщина умеет. это в ней ценно. ценно и то, что она вся такая - мягко-бархатная, темная, теплая, обволакивающая, тягучая с горечью. что у нее есть еще? глаза. карие с золотыми точками - мед и горький шоколад. вообще-это, кареглазые – не в его привычке, потому что сам темноглазый. карие против карих – это что-то особенное, на любителя, темное в темное не вбирает, а схлестывается родственными линиями взглядов, высекая электрические искры. глаза – зеркало души. получается у них родственные души. такой вот душевный инцест. она повернулась к нему спиной. он с прощальной лаской проследил взглядом знакомый контур, нежная спина, обтянутая нежным кашемиром. вспомнил поверхность ее кожи наощупь и тактильное воспоминание скользнуло по кончикам пальцев шелковым лоскутом, кольнув куда-то под сердце. спина… что еще? еще? грудь. талия. бедра. точеные ножки. маленькие кисти рук и маленькие стопы. хорошая девочка. и умненькая. и чуткая. много хорошего произошло между ними за три месяца. будет, что вспомнить. например, как началось у них. началось с вопроса: "ты сваришь мне утром кофе?" такой вот намек. она не стала прикидываться, что не поняла. просто резко вскинула взгляд и молча слегка кивнула. из этой фразы потом выросли интимные пароли - секс обозначался словом "кофе", а разного рода ласки - кофейными названиями: эспрессо, латте, капуччино... двое при должной близости быстро обрастают интимными словечками, непонятными окружающим. вполне можно было в компании громко заявить: "всё, я хочу кофе" и выразительно посмотреть. и никто не поймет, чего он так дернулся или почему она опустила глаза. он мысленно пролистал еще раз их общий интимный словарь и поставил его на полку памяти. вряд ли стоит это повторять с другой. напишем новый словарь с чистого листа. потому что так честнее. он всегда был с ней честен. и в желании расстаться – тоже. он всегда считал ниже своего достоинства исчезать из жизни женщины, не сказав последнего слова. женская судьба – вещь сложная, требует внимания и обустройства, поэтому аморально парить женщине мозги, лучше сразу отпустить ее, чтобы она не травила себя несбыточными мечтами. да, пока еще он в нее влюблен. и влюбленность эта основывается на влечении. но что дальше? он знал статистику: два человека сексуально привлекают друг друга не более 16 месяцев. а потом? а потом начинается "оживление отношений", подключение воображения, новые позы, новые игры, эксперименты, походы в секс-шоп - искусственное дыхание стремительно подыхающему влечению. так, может, не стоит до этого доводить? может, лучше расстаться сейчас, пока все хорошо? она согласилась. сказала, что влюбленность проходит. начинается привычка. мы прорастаем друг в друга привычкой, она пускает в нас глубокие корни. и даже если потом древо привычки срубить, ее корни еще долго будут гнить в нас, отравляя существование. поэтому, конечно, лучше сейчас. пока не очень поздно. пока все хорошо. пока влюбленность еще жива. зачем дожидаться момента, когда некогда любимое существо будет вызывать раздражение? ведь по сути, мы только на короткое время становимся ближе, роднее, дороже друг другу, чем все остальные люди. и даже не становимся. нам это только кажется. мы любим обманываться. но этого обмана, этих иллюзий ненадолго хватает. а потом то, что мы кличем «влюбленностью» сходит на нет, а та самая «любовь», в которую некоторые из нас все еще верят, так и не наступает. не может вырасти любовь на наших иллюзиях, инфантильных мечтах, нервозах и раненном эгоизме. это хорошо, когда расставание обставлено вот так. спокойно, взаимно и главное – вовремя. началось по взаимности, закончилось по взаимности. кто против? уже в дверях он бросил последний взгляд на нее. она залезла на подоконник, села, обхватив руками колени. она всегда любила вот так сидеть на окне. но сейчас эта сгорбленная фигурка показалась ему символом воплощенного одиночества. что ж, воистину, все люди в нашей жизни - это только временные спутники. каждый живет и умирает в одиночку. и не так уж это плохо, если не врать ни себе, ни другим. любить на час, как навсегда и уходить навсегда, как на час. хлопнула дверь. она не повернула головы, она смотрела на заснеженное затемненное небо, где таял снег в пронзительной, как тоска, глубине. впереди маячил еще долгий жизненный Читать далее...

она хорошо помнила свое первое впечатление о нем. невысокий, неловкий, с лицом хулигана и двоечника, угрюмый взгляд исподлобья, непослушные темные волосы торчали во все стороны. он все время молчал. отделывался кивками, жестами и неопределенным мычанием. только после сеанса массажа, уходя, негромко и неуверенно говорил «спасибо». странно так говорил, будто осторожно пробовал это слово языком на ощупь. ее это вполне утраивало, она сама была неразговорчива и необщительна, и болтливые клиенты ее только раздражали. у него был здоровый позвоночник, без искривлений и позвоночки все ровненькие. но было очень много нервных узлов и зажимов. слишком много. по всей спине, а особенно на плечах и шее, где, как известно, находится эпицентр того мышечного напряжения, которое возникает при стрессах. это приводило к дискомфорту и болям в спине. за время сеанса ей удавалось добиться от него расслабления. но когда он приходил в следующий раз она опять чувствовала волны сильного напряжения, которые от него исходили. такие волны исходят от очень сильных и очень гордых людей. она решила разобраться в чем же дело, потому что ей хотелось действительно помочь ему, иначе все ее труды шли насмарку. и когда она начала его расспрашивать, а он стал неохотно и угрюмо отвечать, она поняла в чем дело и мысленно обругала себя за бестактность. он заикался. сильно. поэтому предпочитал молчать. поэтому всегда так напрягался. всегда ждал вопросов или ситуаций, когда придется заговорить. всегда напряженно ожидал неодобрения или насмешки. и тут же был готов агрессивно ощениться, уйти в глухую оборону. свое «спасибо» после сеанса он произносил ровно только потому, что благодаря ее усилиям был максимально расслаблен. но напряжение вскоре возвращалось.
она много о нем узнала. он рос неловким, нескладным, невысоким, прибавить к этому заикание – получается идеальный объект для насмешек и издевательств. и он постоянно этого ожидал. в каждом взгляде ему чудилась усмешка. в каждой улыбке – издевка. мальчишки его сторонились и не цеплялись к нему из-за того, что в драках он проявлял какую-то недетскую злобу и бешенную ожесточенную энергию, под давлением которой тут же сникали самые большие и сильные противники. с мальчишками вопрос был решен. а вот девчонки… с ними же драться не станешь. и вот их-то усмешки и косые взгляды обжигали его, заставляли краснеть, еще сильнее заикаться, ронять все, что он держал в руках и спотыкаться на ровном месте. мальчики и девочки вырастают. но их детские комплексы и страхи шагают вместе с ними во взрослую жизнь, идут рядом в одном ритме, срастаются с ними в одно целое. и он привык жить в постоянном напряжении. в постоянном ожидании негатива. в постоянной готовности отразить удар или уйти в себя. все это он рассказывал ей. и даже не знал, почему он вот так все рассказывает своей массажистке. может, потому что она была такая необыкновенная. смотрела так мягко. касалась так легко. не торопила, не пыталась договорить за него. может, потому, что благодаря ей он впервые познал магию обольстительной мягкости женской улыбки, а не холодный укол презрительной горделивой усмешки. он с удивлением узнал, что она, оказывается, считает себя некрасивой. вот смешная! она рассказывала, как плакала в детстве по поводу своего уродства и собиралась уйти в монастырь, потому что с ее внешностью личная жизнь не задастся. он не воспринимал эти рассказы всерьез, но видел, что она действительно так считает. она никогда не улыбалась своему отражению в зеркале. проходя мимо магазинов, она не смотрелась в витрины. от комплиментов отмахивалась. он посчитал, что это их роднит. делает своего рода не товарищами по несчастью, а напарниками в противостоянии этому миру. это же так здорово, когда двое могут взяться за руки и повернутся спиной ко всем остальным, сколь бы благополучными и безупречными те остальные ни были. единомыслие заговорщиков, близость родственных душ, которым чувствуют себя в этом мире слишком неуверенно и неуютно.
однажды под Рождество он привел ее в кафе, усадил за столиком у окна и, заикаясь сильнее обычного, сказал:
- я х-хочу с-с-сыграть для т-тебя… с-сыграть счастье.
прошел к стоящему в глубине темного зала пианино и заиграл на нем мелодию Луи Армстронга. куда подевалась его неловкость? пальцы словно порхали над клавишами, едва их касаясь. он пел “What a wonderful world”. пел и совершенно не заикался. его голос не спотыкался, как обычно, о колебания воздуха и косые взгляды, глубокий и хрипловатый - он чудесно вибрировал и заполнял акустическим теплом зальчик кафе. именно так звучало его счастье. когда мелодия смолкла, раздались несильные хлопки. посетители кафе словно боялись вспугнуть это чудо слишком громкими аплодисментами и выражали свой восторг осторожно и деликатно. она не хлопала. по ее щекам катились слезы, но глаза были спокойные и счастливые. он подошел к ней и, преклонив колени, взял ее руки в свои и посмотрел на нее зачарованно.
- ты самая красивая, - сказал он уверенно и чисто.
она благодарно улыбнулась. ее Читать далее...

женщина – она же как музыкальный инструмент. скрипка ли, контрабас, виолончель, фортепьяно, гитара, флейта, балалайка и проч. дело не в форме, дело в содержании. и звучании. разные женщины звучат по-разному. оно и понятно, что хорошая балалайка лучше плохого пианино. но опять-таки даже собачий вальс на прекрасном инструменте звучит лучше, чем Лунная соната на музыкальной расстроенной коряге. что касается мужчин, то это уже во многом вопрос одаренности. есть способные от природы. есть виртуозы, отточившие свое мастерство богатым жизненным опытом и пытливым любопытством исследователя. а есть те, что с юности не научились и так всю жизнь – то струны у них рвутся, но клавиши вылетают –блям-блям-, у них есть свойство обвинять во всем собственно инструмент. но под такими, прости Господи, руками даже прекрасный рояль будет издавать лишь жалко-звенящие звуки. можно, конечно, выучить три аккорда и всю жизнь бляцать на случайных гитарах и иметь даже некоторый успех. но хотелось бы, чтобы инструмент каждый выбирал по себе и со своими «тремя аккордами» скрипку Страдивари не хватал, ибо от ее звуков в кривых руках неумехи сердце кровью обливается. да, у каждого из нас есть свой предел. у мужчин – предел «музыкальных» способностей, которые можно, конечно, развить тренировками, но что от природы есть – это основа. у женщин – предел звучания, все ж таки каким инструментом она изначально является – это не переделаешь и больше из нее не выжмешь при всем старании самого талантливого музыканта. а вот когда случаются в одном срезе времени и пространства одаренный музыкант и великолепно настроенный инструмент работы мастера, вот тогда и случаются волшебные звуки, сплетающиеся в божественные мелодии.

знаешь, так хочется замереть вот на этой стадии - на влюбленности. не уходить в долгую, тягучую любовь, не затягиваться нитями болезненной привязанности и не рассыпаться на разочарование и угасание страсти. остаться здесь, с тобой, в предистории. чтоб всё, как сейчас. прислушиваясь к вздохам души, улыбаясь той истомной нежности, от которой плакать хочется, на "да", коротком, как выдох, на "нет", коротком, как вдох. я не знаю, что такое судьба. и что такое бог. и кого они нам посылают. я не знаю по какому знаку, слову, жесту вычисляют друг друга Двое в безликой полигамной толпе. но я знаю тот неотвратимый путь сближения через внешнюю разность и внутреннее сходство, через одиночество и непонятость, через недолюбленность и историю предательств, через всё накопленное и невысказанное, через синхронные мысли и фразы - вслух и про себя. паутинка моей влюбленности тонкая, легкая. ее пока легко порвать. можешь уйти. можешь любить других. только на тебе уже навсегда останутся легкие серебряные нити этой паутинки - за все ночи в мою честь, за мои сны о тебе, за слезы душевного восторга, за слабость в коленях, за расколотые бешенным пульсом виски. я не прошу меня помнить, потому что ты и так меня не забудешь. когда-нибудь потом мои бессонные ночи с замираниями, вскриками, мелкой дрожью, укушенными и проглоченными стонами сложатся в созвездие "я любил" из светло-голубых, как твои глаза, звезд и какая-нибудь романтичная душа из неспящих поднимет голову вверх, прочтет и улыбнется. моей мягкой улыбкой.

я, конечно, догадывался. даже был уверен, что ты изменилась. все меняется, все течет. я и сам давно уже не тот, что раньше. но впечатление все равно было сильное. ты теперь в избранном, закрытом обществе. красивая и недосягаемая. да, ты действительно похорошела. ушла девичья угловатость и порывистость движений. все стало мягко, плавно и округло, без острых углов. прямой сияющий взгляд сменился томной скукой с поволокой. твои вечные джинсы-водолазки – узкими женственными платьями. я вспомнил, как ты выглядела в день нашего знакомства: потертые джинсы, черная майка с надписью «punks is not dead», в одной руке сандалии (потому что ты натерла ноги), в другой – эскимо, волосы собраны в растрепанный хвост на макушке и перехвачены черной тонкой резинкой. от тебя пахло молоком, земляничным мылом и чем-то слабо уловимым и немного терпким – запах полуобещания и сексуального аванса. теперь ты совсем-совсем другая. красивая, уверенная в себе, спокойно осознающая свою красоту и свое положение замужней женщины, немного уставшая от беспроблемной жизни и банальных комплиментов, скучающая за спиной своего самодовольного, самоуверенного, недалекого мужа, который в полном восторге от себя самого, своего положения, своего капитала, своих связей. посмотрев на вас рядом, я сразу понял, что ты ему изменяешь. и что он никогда об этом не догадается. потому что у него слишком хорошее мнение о себе, слишком приниженное о других и слишком убогое воображение. блаженная душа, измен не подозревающая. разговоры среди гостей велись о деньгах. и о том, кто кого куда продвигает. еще о карьере. еще о том, кто куда с чьей помощью взлетел. я скучал. я вспоминал, что мы с тобой говорили о снах, о звездах, об ангелах, сидящих на облаке, свесив ноги вниз. я вспоминал, как ты, закрыв глаза и откинув голову, кружилась на пустой полночной улице. как ты опрокинула меня в фонтан и сама прыгнула следом. как ты самозабвенно пела Ave Maria на городской площади. ты писала стихи, ты гуляла по крышам, ты не красила губы, ты любила целоваться привсехно, ты заразительно смеялась, так что на тебя все оглядывались и улыбались. да, тебе всегда улыбались мужчины и дети. ты нравилась даже женщинам, что невероятно. конечно, ты и сейчас нравишься. особенно мужчинам. у тебя явно много поклонников. ты безумно красиво закидываешь ногу на ногу, ты красиво держишь бокал с вином, ты грамотно поправляешь волосы и улыбаешься заученной долгой улыбкой. но мне ты нравилась раньше. когда ты была другой. в момент, когда разговоры достигли кульминационной скукотищи, мы с тобой вышли на балкон. ты прижалась ко мне всем телом, зашептала о внезапном желании, твои руки теперь стали смелей и действовали очень уверенно и легко. раздевали, гладили, ласкали, слегка царапали. какой ты стала опытной и искушенной. ни одного неловкого движения, ни капли стыдливости, и в то же время никакого безумия порывистой страсти, только доля куража, твоего адреналина, у мужа-то под носом, проба своих женских сил на бывшем поклоннике. отточенная техника. закушенные губы. тихий стон. если бы мы упали с этого балкона, мы упали бы в такт, ни разу не сбившись с ритма. это был хороший секс. но это был только секс. и ничего больше. а ты уже забыла, что просто секса мне всегда было мало. потом ты закурила, в последний раз подчеркнув разность, между тем, что было и тем, что есть: с тех пор, как мы расстались, я курить бросил, а ты - начала. а я прикинул, сколько у тебя было мужчин после меня, прикинул, сколько у тебя было любовников, с которыми ты изменяла своему самодовольному болвану. прикинул и усмехнулся. получалось забавно. «чего смеешься? смешно, я согласна. я когда тебя увидела, чуть в обморок не упала… серьезно. так тебя захотела, еле на ногах удержалась. даже не думала, что такое возможно… Юра, ну, что ты молчишь? скажи хоть что-нибудь!» я только пожал плечами и улыбнулся ничего не говорящей улыбкой. я не вижу смысла отвечать на отрепетированные фразы и взвешенную ложь. пусть она говорит это другим. я аккуратно снял лапшу с ушей и вышел с балкона. в гостях у них я провел еще с пол часа. смотрел на ее мужа, слушал, как он разлагольствует о правительстве с таким умным видом, что выглядел при этом пиздец-как-глупо. я чувствовал какое-то горькое, но приятное превосходство. не потому, что он набитый дурак, который не видит дальше своего пористого носа, не потому, что имел сейчас его жену на балконе, не потому, что я про его жизнь за несколько минут понял больше, чем он сам когда-нибудь поймет. а потому, что когда-то давно я знал его женщину совсем другой. такой, какой он ее никогда не знал. и даже не догадывается, что она такой была. легонько кайфанув ублаженным мужским самолюбием, я засобирался вон. уже прощаясь в дверях, ты осторожно оглянулась, не видит ли кто, быстро прижалась ко мне на пару секунд, шепнула в ухо жаркую непристойность, от которой, будь мне 17 лет, у меня непременно закружилась бы голова, и сунула мне в карман свой номер телефона. но я не позвоню тебе. таких, как ты – скучающих красивых Читать далее...

...и лишь одна ерунда
его сводила с ума,
он любил ее,
она любила летать по ночам...

она стоит спиной ко мне и смотрит в окно на падающий снег. я подхожу и обнимаю ее сзади.
- сегодня хороший снег. сухой. кристальный.
- да.
- ты его ел?
- нет. мне не пришло это в голову.
- напрасно. свежий. только что с неба. ангелы встряхнули небесные перины.
ее волосы пахнут талым снегом. и я ее люблю. я кладу ладонь ей на затылок и пытаюсь понять, о чем она сейчас думает. порой мне хочется стонать от бессилья, что я не могу забрать ее из ночи, которая охватывает обручем ее темную голову. она бредет от меня в сумерки, она уходит каждый день от меня туда, куда я попасть не могу. что она там видит? что ей там дороже меня? правда она всегда возвращается. и это утешает до поры до времени. мне нужно с ней разговаривать, чтобы чувствовать, что она со мной. но порой я вижу, что она меня не слышит, реагирует только на звук моего голоса. но в эти моменты я люблю ее еще острее. я знаю, она ко мне обязательно вернется. я всегда ее жду.
она поворачивается ко мне, лицом к лицу, и долго смотрит в глаза. в комнате темно и глаза ее кажутся совсем черными. она откидывает голову назад, ее легкий затылок лежит в моей правой руке. ее коротко-стриженные темные волосы пробиваются сквозь мои пальцы, как ласковая трава. я держу ее крепко. ее всегда приходится держать крепко, иначе она теряет равновесие. я знаю, в такие моменты земля и небо меняются в ее глазах местами и она просит не отпускать ее. я не выдерживаю и, склонив голову, целую ее выгнутую шею. она вздыхает и счастливо смеется. ее руки сонно блуждают по моей груди. под ее внезапно замеревшей ладонью гулко бьется мое усталое сердце. она выпрямляется, подается мне навстречу, прильнув всем телом, обнимает меня за шею и щекочет шепотом ухо: "ты что, не знал, что ты - центр вселенной?" господи, откуда б я это знал! что бы я вообще о себе знал, если б не это сумрачно-сладостное, жарко-обожаемое существо, которое всегда возвращается ко мне, потому что я - центр ее вселенной... за окном идет снег. ее волосы пахнут талым снегом. и я люблю ее.

я люблю бывать в магазине женского нижнего белья. да-да, в этом царстве невесомых волшебных кружев, сексуальной неги и роскоши. со стороны оно так… на самом деле, белье, разумеется, разное. есть и спортивное, и просто интеллигентно-удобное. но это всегда второй номер, не идущий ни в какое сравнение с первым – триумфом женственности, великолепием интимности и роскошью соблазна. крохотные стринги, грации и полу-грации, боди, пояса и подвязки, корсеты. буржуазно-немецкое «Триумф», роскошно-сексапильное “Aubade”, практично-удобное “DIM”. я люблю смотреть, как женщины выбирают белье. погружая пальцы в эти паутинки, в маленькие кусочки материи, которые стоят подчас не меньше платья. кружевная упаковка для женских прелестей. сокрытие некоторых интимных секретов. поддержка по жизни в прямом и переносном смысле. крючки, бечевки, ленты, шнуровка, завязки. здесь лица у женщин по-особенному задумчивые. по-особенному мечтательные. с лиц сползает будничность, заботы, вопросы, рабочие проблемы. остается только что-то подлинно-женственное, что-то уже прочно похороненное на жизненном бегу современной суматошной жизни, испоганенной феминизмом, мужской несостоятельностью, войной полов и тотальным одиночеством. какая-то смутная надежда, менее объяснимая, чем улыбка Джоконды. менее уловимая, чем легкий мускусный запах незнакомки, быстро прошедшей мимо легкой походкой на точеных ногах. что-то в этом есть, право слово. и не важно, что у нас не Италия. что не климатит носить подобную «кружевную рвань для любовника». не важно, что северный ветер поддувает под юбчонки, что схватывает низ живота и маточной кровью вы расписываетесь за тонко-тканную мечту. каждая женщина в глубине души полагает, что она создана для нежности и роскоши, и суровая реальность климата и туповатого, эгоистичного любовника ничего не может поделать с женским нелогичным стремлением гулять на тонких шпильках по облакам. вот она стоит и решает, что лучше - белое с голубой кружевной оторочкой или черное с продернутой красной шелковой лентой, а что у нее на самом деле в жизни и в постели, в сей зачарованный момент не так важно. в конце концов, здесь продаются женские мечты. но в итоге вы получаете в лучшем случае хороший секс. не больше.

п.с. скидка в "Дикой орхидею" уже 20 процентов