Сайт автора

СКАЗКА О МАЛИНОВОМ ЗВОНЕ
Из авторского сборника Натальи Волохиной «Озорушки»
От автора: «Сказка мой любимый жанр. Просто, но многозначно».

Было это во времена, когда еще не только радио не было, но даже о патефоне никто слыхом не слыхал. Хорошее было время, все сами пели по любому поводу и при любой необходимости. Бросил любимый, запела любовную страдательную: «Тут не одна трава помята — помята девичья душа». Ходит он, подлец, налево — частушечку ему в самую селезенку: «А мне милый изменил, а я не опешила, в переулочке догнала, и п… инков навешала!..» Ушла ненаглядная из жизни: «Не житье мне здесь без милой, с кем пойду, я ко венцу?…То мое сердечко стонет, то душа моя болит..». Смотрит люба на другого: «Я свою милку посажу на вилку, ножик ей приставлю, танцевать заставлю». Весело, ладно живут: «Мой муж — арбуз, а его дыня, напьюсь, повалюсь, он меня подымет». Забрала парня война: «Полети ты, черный ворон, к родной матушке моей…». Заболел: «Уйди хворь, тоска, кручина во сыру землю». Нет писем, нет дождя.… Умели люди и душу облегчить, и ситуацию поправить, природой и погодой, жизнью своей управлять.
Неладное случилось, когда пошли Иван да Марья в лес, за малиной. Пошли и заблудились. Бродили-бродили, дело к вечеру, вроде мелькнет место знакомое, вот выйдут, ан, нет, снова леший завернет. Солнце садилось, сырость ложилась, да туман так нехорошо заклубился. Уже и филин похохатывал, и мыши летучие мелькали, когда Марья оступилась, покатилась в овражек и Ивана за собой потянула. Овражек глубоконький оказался, ежевика по краям колючая, пока донизу докатились, в кровь ободрались. Полежали, колючки вынули, на царапины друг другу подули и пошли наверх выбираться. Шли в темноте, молитву читали, нечистого отвести. Христом Богом вышли. Видят, что-то в темноте светится, неужто волки? Побежали в другую сторону, и там то же. Решили, будь — что будет, помолились, стали смерти лютой, неминуемой ждать. А она не идет. Что за чудо? Замерли волки со всех сторон и ни на шаг — ни взад, ни вперед. Ребята они были отчаянные, решили сами идти — все лучше, чем в страхе мучиться. Только, чем ближе к огням подходили, тем огни больше, а волков не видно. Что за диво? Долго ли, коротко ли, вышли на дорогу. Дорога асфальтированная, фонари электрические. Но они-то об этом не знали, потому как, отродясь не видали. Потряслись, молитву пошептали и пошли по шоссе. Дорога — она везде дорога, сама приведет куда-нибудь. Она и привела, в стольный град какой-то. Шум, как на ристалище, вонища, как на капище, суета, как в судный день.
— Выходит, Машенька, умерли мы с тобой?
— Отчего же в ад нас, Иванушка? Неужто так грешны? Плачет захмарено небо! Плач душа — плач мое сердце! — запричитала Марьюшка.
— Что ты, Маш, сама по себе плачешь?
— По нам, — шмыгнула носом дева.
— Зачем? О нас родные поплачут. Мы с тобой тут вместе, а они там одни, без нас.
— И то верно. Значит, не совсем пропащие, раз вместе разрешили.
Не стану рассказывать, чему дивились, чего пугались, о том много писано. Скажу, как из беды выручались. Посидели, порядили и порешили, что хоть и померли, хоть и в аду, а жить как-то надо и с чертями этими ладить. С чертями трудней всего. Дома-то почитаешь заговор от нечисти всякой, она и сгинет, запоешь песенку, домовой заслушается, глядишь, и в дому ладно. А эти — и не глухие вроде, и слова русские понимают, а не разумеют.
Поселились Иван да Марья в маленькой комнате в цокольном этаже огромного дома, похожем на муравейник. Черти им выделили комнатушку, метелки, шланг для поливу, лопаты снег сгребать и бумажек цветных немножко (они их «деньги» называли). В «муравейнике» этом и жили черти как муравьи, не только в смысле скученности, но и в смысле распорядку. Одни как трутни, другие как солдаты, третьи как королевы. Работа же основная у бесов, как известно, мучить. Одни детишек в школах мучали, другие на заводах непосильным трудом, третьи химической едой грешников травили. Нашим героям самое легкое мучение было, не зря Маша говорила, что они не совсем пропащие. А, может, не понимали бесы, что работа для них не наказание, думали, что всякий мусор собирать — самое большое унижение. Иван же, напротив считал, чем чище кругом благодаря его стараниям становится, тем ему лучше. И землю они с женой любили, цветочков кругом насадили, хотя в адском пекле те росли плохо, и тротуар с радостью мыли из шланга, дивясь, что за земля такая твердая, видно спеклась тут совсем. С бумажками этими — деньгами, было неладно. Не потому, что как

РАССКАЗ ИЗ СБОРНИКА "НА ТОМ БЕРЕГУ" (Н. ВОЛОХИНА)
ЛИЛЬКА
У моей толстенькой, грудастой кумы родилась толстенькая, пока не грудастая, дочка, хорошенькая, как большинство младенцев в первые годы жизни. Кума Лилька, как только её необъятное вымя перестало давать молоко, вернулась к обычному образу жизни. Не просто вернулась, а принялась наверстывать упущенное — с удесятеренными усилиями пить, курить, шляться. Привычки эти сложились в пору незрелой юности, когда Лилька училась в железнодорожном техникуме на мастера, ходила практиканткой в желтом жилете путейца по шпалам, пытаясь поднять изящной пухлой ручкой увесистый молоток. Дюжие дорожницы дружно, не зло ржали над её потугами и с привычном матом протягивали стакан портвейна, да сигаретку на закуску. Однокурсники, как будущие железнодорожники, блюли традиции, приобщались с младых ногтей — в перерывах между редко посещаемыми лекциями наливали, закусывали, перекуривали.
Лилька была девицей не только общительной, но и любознательной, и вскоре дружеская студенческая программа ей наскучила. Она стала бегать по вечерам к алтарю искусства — в Дом культуры железнодорожников, в Народный театр драмы. Там, кроме мата употребляли слова из разных хороших советских пьес, но стакан и сигаретку протягивали с завидным постоянством. Театр был старый, с традициями, прибивались туда ребята и из умненьких, интеллигентных, даже способных. Лилька «опылилась» и хоть интеллектом и талантами не блистала, но была «рубаха парень», «свой в доску», человек в любой компании необходимый.
Да, не только свой брат железнодорожник приложил руку к наливаемым Лильке стаканам. После окончания техникума стало ясно, что никакими силами молодого мастера, вернее мастершу, к дорожным костылям не подтащить и родственники как-то отмазали её от распределения по специальности и пристроили на машиностроительный завод, в отдел к «итеэровцам». Конечно, ничего инженерно-технического делать Лилька не могла, но сбегать в магазин, накрыть на стол, поддержать компанию, умела уже вполне профессионально. Во времена повального советского пьянства повод для застолья был всегда и везде. И трудилась бы на этой ниве, серди технарей, «свой парень» Лилька долго, но душа у неё простору требовала, а завод, требовал порядка. И ушла она в свободное плаванье. Но тунеядство в те времена каралось законом, потому приходилось где-то секретарствовать. Свободная богема, отравившая молодой организм, влекла её к себе, и по вечерам она бегала в драмкружок, где пользовалась всем его ассортиментом, как раньше в народном театре. Ей бы самое время выскочить замуж или потерять невинность, но тут случился полный стопор. Девушка она была хоть и плотненькая, но хорошенькая, этакая пышечка с приятными формами, и о тех порах еще не так сильно материлась, курила и пила. Сильно, конечно, но в пределах общей нормы. Только мужчины, странным образом, напрочь не воспринимали её иначе, как «свой в доску парень». Потрепаться, перекурить, выпить, душу излить — не больше. Она этим даже гордилась поначалу. Было пару платонических романов, больше с Лилькиной стороны и в её воображении, которые ничем не кончились, рассосались. Зато работу, наконец, нашла себе по душе — культорганизатором. Даже второй техникум закончила, теперь уже по призванию. «Кулёк» она была одержимый, для этой специальности у нее хватало ума, творческого потенциала, способностей. Да и драмкружки даром не прошли.
Свобода, любимое дело и бесконечные посиделки. В конце концов, после одной из затянувшихся попоек потеряла перезрелая девушка невинность самым прозаическим образом — ночью, в городском парке, на скамейке, с водителем из её организации. Мужик был обычный, женатый, сильно пьющий, не вспомнивший наутро о том, что случилось. Попереживала немножко и стала жить, как жила. Захаживала в гости к замужним подругам «кулёчницам», прокуривая до сизости их кухни, но в маленьких квартирках за стеной уже были малыши и недовольные ночной посетительницей мужья. Оставалась бывшая сокурсница — железнодорожница. Та была замужем по иронии судьбы за водителем. В молодости пировали вместе, теперь водитель работал, а однокурсница нянчила дочку, с удовольствием запивая вместе с Лилькой нелегкую материнскую долю портвешком. Большая Лилькина мамаша — Ивановна — спала и видела выдать дочку замуж. Не выполненная программа отравляла её жизнь: вырастили, выучили, трудоустроили, а замуж никак не выходил. Родители старались одеть её получше, что по тем временам было непросто, потакали во всем, главное, «не замечали» ни пьянства, ни курения. Для порядку иногда Ивановна спрашивала строгим голосом, не курит ли

Страшнее умничающего психолога только бездарь. Психологическая помощь. Сайт позитивного психолога.http://dysheved.com/

Все книги на сайте автора.
БЫТОВЫЕ РАССКАЗЫ

КОРОТКИЕ ПОВЕСТИ

О ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ.

О ЛЮБИМЫХ, УШЕДШИХ, ЖДУЩИХ.

О НАС С ВАМИ.

ГРУСТНО И ВЕСЕЛО.

ИРОНИЧНО, ПО-ДОБРОМУ, ИНОГДА ПЕЧАЛЬНО.
Наталья Волохина: http://voloxina.ru/eliektronnyie_knighi

http://sdnuhoi.ru/pravoslavnyie_prazdniki

https://www.youtube.com/watch?v=GsPJUBQaJzE&feature=em-subs_digest

Сказка для взрослых

В пижаме спал Иван Петрович,

На животе спала собака,

Собаке снилось, что она,

Иван Петрович, почему-то.

Иван Петрович видел сон,

Что он собака почему-то.

И эта странная картина,

Разволновала их обоих.

Иван Петрович хрипло лаял

На сослуживцев и домашних

Он их хотел кусить за пятки,

И не хотел вилять хвостом.

Собака лапою стучала,

Кричала в трубку телефона,

Что кирпича не будет больше,

И чтоб пошли все кой-куда. Собака ехала в трамвае

С хвостом прищемленым наружу,

Держась зубами за окошко,

И тихо выла про себя.

Иван Петрович брел по скверу

С консервной банкою на шее,

И тихо, некрасиво думал

О кожуре от колбасы.

Но поутру они проснулись,

Но поутру они проснулись,

Но поутру они проснулись…

          Леонид Сергеев

Иван Петрович умер. Ничего страшного, не пугайтесь! Он реинкарнировал. В домашнего хомячка. Вы думаете, он огорчился? Ничуть. Напротив, оценив все выгоды нового положения, остался очень доволен. Раньше, чтобы получить свою «двушку — распашонку», пришлось пройти «огонь, воду и медные трубы», а сейчас очень комфортабельную клетку ему, только за то, что он хомячок — джунгарик купил хозяин. Отличная кухня с хромированной сантехникой — поилка, кормушка, импортные еда и наполнители (пардон!) для сортира, круглый год витамины — овощи, фрукты, чудная спаленка с матрацем из стружек натуральной древесины. Да, еще шикарный тренажер-колесо, в котором Иван Петрович бегал поначалу по старой привычке, как на работе, но, поняв истинное назначение предмета, бегал уже для удовольствия и здоровья. Хозяин его любил, ценил и дорожил им, не то, что на старой человеческой службе. Правда, поначалу боялся выпускать из клетки, но потом, убедившись, что Петрович «добро помнит», оставлял дверцу на целый день открытой. Человек все же, со всеми вытекающими предрассудками. Даже если бы он клетку вовсе не запирал, никуда бы хомячок не сбежал, не такой Иван был дурак, чтобы от добра добра искать. Владелец сентиментально радовался, что удалось приручить хомяка, какой он замечательный, раз питомец отвечает доверием и привязанностью. Хомяк его не разочаровывал, разрешал гладить себя по спинке и класть на плечо, от него не убудет. За это, не смотря на увеличившийся прямо пропорционально количеству хомячков запах, хозяин принес Петровичу подругу, с которой ему тоже определенно повезло. Они оказались знакомы по прошлой жизни, работали в одном строительном управлении и даже издали друг другу симпатизировали. Женщина была спокойная, рассудительная и новой своей хомячьей жизнью тоже очень довольная. Так что, семья у них получилась крепкая, основанная на одинаковом понимании жизни и даже взаимной симпатии.
Тут читатель ожидает, что с Иваном Петровичем случится судьбоносное событие, но напрасно. Наплодив детей — хомячат, он умер и благополучно реинкарнировал в …хомячка. Предлагали ему повышение в крысы, Петрович решительно отказался. Опять бегать, добывать, отнимать, доказывать, кто главный, охранять добытое, еще отравят, не приведи Господь, умрешь в страшных муках. А так, отойдешь, спокойненько прожив свой хомячий век, и реинкарнируешь снова в хомяка. «Там» предупредили по-честному, что в следующий раз никелированная клетка с кормушкой не светит, придется или в крысы, или в инфузорию. Иван подумал-подумал и… все же выбрал, хоть последний раз, но в хомяки.
2015 г.

ЧИТАТЬ ЕЩЕ НА САЙТЕ АВТОРА: http://voloxina.ru/

Жила-была одна Царевна красоты несказанной, ума необыкновенного. И родители у нее были: мама и папа – Царь с Царицею. Тоже люди неглупые и симпатичные. Воспитание, конечно, Царевне дали царское. Обучили всему, что полагается царской дочке знать. Была она способная, училась прилежно, так что к совершеннолетию умела вести себя по-царски. Царственные мудрые повеления и ответы давать: «Да! Нет! Не позволю! Казнить! Помиловать!» И тому подобное. А если ответа подходящего не было, царственно молчать. Мол, не достойны, плебеи вы несчастные, даже взгляда моего. Или брови грозно хмурить. Умела и пройтись с царственной осанкой, и сидеть величественно на троне, сколько этикет требует. Словом, настало время девушку замуж отдавать. Невеста она была видная и богатая, так что женихов набралось порядочно. Один даже приглянулся ей. Вот тут-то беда и случилась нежданно-негаданно. В самый разгар смотрин раздался шум-гром и ворвался прямо в тронную залу Змей Горыныч. Народ попрятался, кто куда мог, а кто не смог, так просто на пол повалился. - Что же это вы, Ваши величества, так неосторожны, так и убиться можно,- сказал Змей, поднимая царственных родителей, — а у вас, между прочим, товар драгоценный, а у нас купец. Прошу вас выдать за меня дочку вашу – Царевну, потому как, я воспылал к ней страстью. Сказал и огнем дыхнул так, что все занавески, как бумага папиросная, вмиг сгорели. - Ну, вы как? Даете родительское благословение? А Царь с Царицей не только слово вымолвить, но и рта раскрыть не могут. - Вы, я вижу, онемели совсем от счастья, вам время нужно, чтобы опомниться. Я завтра прилечу. Только вот думаю, как бы мне аккуратнее спланировать, чтобы терем царский ненароком не задеть, да еще пару деревень. Сено, я видел, у вас совсем подсохло. Сказал это, загоготал, так что стены затряслись, и улетел, только запах гари остался. Рыдали много, даже голосили, особенно Царевна. Потом поутихли. Стали рассуждать, что, мол, жизнь, она дороже, что дело молодое, стрепится – слюбится. К том же, жених он богатый, вон, сколько добра нахапал. Сунуться, опять же, к нему никто не решится. Царевна поразмыслив, решила, что это даже лучше, когда у мужа три головы, с какой-нибудь, да договоришься. Согласие дали и закатили пир на весь мир. Пили – ели, а жених, аж в три глотки. Паркет поломали и разъехались. Постепенно Царевна к мужу попривыкла, вздрагивать перестала, и дома он редко бывал, все больше по делам. А как появится, какую-нибудь безделицу принесет. Она же и так, как сыр в масле каталась. И все бы хорошо, да пришла беда, откуда не ждали. Был у дракона брат – близнец, из одного яйца с ним на свет появился. Решил он жениться. Взял себе в жены Королевну тоже симпатичную и неглупую. Характер у золовки был спокойный, покладистый. А беда из-за самого деверя, змея проклятого, приключилась. Жили они по соседству, в гости друг к другу захаживали. Вот как-то зашла Царевна к Королевне в гости, а той муж подарок как раз принес – волшебное блюдечко и наливное яблочко. Все в нем было видно, как в самом лучшем телевизоре с самой лучшей спутниковой антенной. Много было у Царевны чудесных вещей, а такой не было. Пришла она домой и тут в первый раз заметила, что с лицом у нее что-то неладное, вроде как позеленела слегка. Слугам взбучку дали, как водится, на конюшне. Зеркало выдраили до блеска, но зеленоватый оттенок все же остался. Все шестеро ушей прожужжала Царевна мужу, спать всю ночь не давала, только он все одно твердил, что не может ей блюдечка достать, потому как, оно одно на всем белом свете. Утром слуги, как Царевну узрели, вмиг попрятались, поняли, что им от такой зелени зеркало век не очистить. А она, как свое отражение увидела, так еще и волдырями покрылась от злости. Зеркала все перебила и у себя в покоях заперлась. Змей ей и сапоги – скороходы, и скатерть – самобранку принес, а она только кричит не своим голосом, аж шея раздувается. Приводил муж к ней и свою давнюю приятельницу Бабу – Ягу. Только и она ничего сделать не смогла. Царевна с каждым днем все зеленей и пупырчатей становилась. Постепенно разговаривать перестала, только шею раздувала и квакала. Так Царевна окончательно превратилась в лягушку. Горыныч за женой ухаживал – мух, комаров приносил, корыто с водой поставил, каждый день с ней разговаривал. Но потом все реже и реже стал в её покои заглядывать. Мужчина он был молодой, в полном расцвете сил, всего триста лет недавно стукнуло. И присмотрелсебе невесту – Царевну Несмеяну. Такая видно у него судьба была, не везло ему на невест. Но змей, как и все мы, надеялся на лучшее. Да и где же их, невест царских, наберешься? А лягушку он перед свадьбой отнес подальше, на болото. И еды полно, и жильем обеспечена. Осталась Царевна

КАМЕНЬ СЧАСТЬЯ

С одной дамочкой беда приключилась – стала она всего бояться. Ну, всего- всего: и того, что есть, и того, что нет. Маялась - маялась сердечная, и пошла к колдунье. Та пошептала над камешком, завязала его в тряпочку и велела повесить узелок с камешком на шею, а как станет страшно, взяться рукой за него и все пройдет. Все у дамы сразу наладилось. Как испуг какой случится, она хвать рукой за камешек, и как рукой снимет. Только через какое-то время снова с дамочкой неладное сделалось. Стало ее все раздражать: и запахи, и звуки, и добрые люди, и злые, и умные, и глупые. Даже собственный супруг раздражал беднягу до чесотки. Дочесалась она до кровавых корост и пошла к колдунье. Колдунья испытанное средство применила – пошептала над другим камешком и велела его тоже на шею повесить. Дамочка вмиг стала спокойная, уравновешенная, даже добродушная. Но только судьба у нее видно была тяжелая, а может карма такая – испорченная, но несчастья бедняжку не оставляли. Много раз еще приходила она к колдунье: то видеть перестанет, то слышать, то запахи и цвета пропадут, то есть ничего не может, а то все ест, вплоть до мебели. Страшно сказать, иногда забывала, как и когда нужно женщиной быть. Много у нее уже камешков на шее висело, так что ходила она, сильно вперед наклонившись, и ноги у нее сильно подгибались. Мало того, камешки пришлось подписать, чтобы не попутать, и каждый раз все надписи перечитывать, пока нужный найдешь.

Встретила ее как-то старая знакомая и еле узнала: «Что с тобой приключилось? Ты у нас на курсе самая счастливая была?». И тут дамочка вспомнила, что со всеми своими несчастьями она вовсе разучилась быть счастливой, забыла, отчего и когда счастье бывает. Доплелась горемыка до домика колдуньи и стала просить ее Камень счастья сделать, а та в ответ: «Здесь я тебе не помощница. Камень этот только на Синай – горе добыть можно в Тридевятом царстве». Решила мадам, во что бы то ни стало Камень счастья раздобыть, и хоть другие камни ее шибко вниз тянули, да и здоровье было не очень, все же отправилась в путь. А идти надо было непременно пешком, да семь железныхсапог износить. Благо сапоги были китайские, дорога короче оказалась. Но дойти еще полдела – надо ж на гору влезть! Повстречалась у подножия ей старушка – седенькая, худенькая, одни кости да мудрость, аж светится.

- Ты пошто, сердечная, на гору лезешь?

- За счастьем, бабушка.

- А велико ли счастье, да в чем оно?

- Размером вот с камешек, да и само – камень.

- Ой, беда! Обманули тебя горемычную! У тебя вон сколь камней, еле идешь, а счастья, как видно, нет. Не ходи ты туда, пропадешь, да и камни свои скидывай, все полегче станет. А я тебе молочка дам, козьего.

Только мадам, ни в какую: «Что же я, зря такой путь прошла? Влезу на гору и буду счастлива всю оставшуюся жизнь!» Поуговаривала - поуговаривала её старушка, да и сгинула, как не бывало, а дама на гору полезла. Семь дней бедолага на карачках вверх лезла, а как долезла, осмотрелась и растерялась – какой же из них Камень счастья, когда они все одинаковые. Думала – гадала и решила, что они на волшебной горе все счастливые, а потому выбрала себе камень побольше, чтоб счастья поболе было, взвалила на спину и вниз поковыляла. Только вниз не вверх – дорога под уклон круто идет и камни с шеи перетягивают. Споткнулась она об кочечку и покатилась вниз. А как донизу докатилась, Камень счастья ее догнал и прямешенько в голову угодил. Тут из бедняжки и дух вон.

Давным – давно нет на свете дамочки, а камни её целехоньки, воон кучкой на горе и лежат...

2006 г.