Мама любит навешивать ярлыки. В частности: не интересуешься политикой - всё, мразь, недочеловек, посмешище и позорище, жалкий задрот без стремлений и интересов.
Интересно, знает ли она, что такое тепловая смерть Вселенной? Понимает ли она, что через какое-то время во Вселенной выгорят все звезды, рассеется весь свет, и будет совершенно всё равно, что когда-то какие-то человечишки не поделили кусочек земли?
Когда погаснут звёзды, даже если человечество к тому времени выживет, перебираясь с планеты на планету - оно больше не сможет выживать. Во Вселенной, где останутся лишь тьма и черные дыры, не спасется никто, ни одно живое существо ни на одной планете. Спасаться будет некуда. Что там ваш Крым, что там ваша Украина - когда сами частицы, из которых состоит наш мир, распадутся и станут тепловой энергией? Какой смысл в переживаниях о столь мимолетных вещах?
Что бы мы, люди, ни делали, какие бы якобы важные склоки не устраивали, итог неизменно будет один - гибель всего живого и неживого и полное погружение в абсолютную тьму.
Remember me when I am gone away,
Gone far away into the silent land;
When you can no more hold me by the hand,
Nor I half turn to go yet turning stay.
Remember me when no more day by day
You tell me of our future that you plann'd:
Only remember me; you understand
It will be late to counsel then or pray.
Yet if you should forget me for a while
And afterwards remember, do not grieve:
For if the darkness and corruption leave
A vestige of the thoughts that once I had,
Better by far you should forget and smile
Than that you should remember and be sad.
Чёрная, чёрная весна. Ветер принес с окраины города серые ядовитые облака, и черные небесные слезы скользят по моим щекам, оставляя красные полосы раздраженной кожи. Весна льется с неба в чёрном стремлении растворить, уничтожить весь мир - поглотить, как чёрная дыра поглощает свет. Свет исчезает - в этом кислотном дожде, в этой голой черной земле, в поразившем, словно рак крови, воздух запахе гниения. Разложение, удушье. Я, спотыкаясь, иду вдоль железной дороги, испачкалась в грязи, устала...
Пути назад нет. Вся моя жизнь сгнила и разложилась, превратившись в мешанину грязи и гноя, и сколько бы слёз и крови я ни проливала - это месиво остается густым и вязким, затягивая меня всё глубже и глубже. Еще немного - и зловонная масса накроет меня с головой, наглухо запечатает мои дыхательные пути - и последние мгновения жизни я проведу не в мыслях о тебе, не в воспоминаниях о недолгих моментах нашего счастья - я проведу их, давясь вонючей зеленой слизью. Никто не хочет умирать вот так. Даже для меня это - слишком.
И всё же небесные слёзы прокладывают мне путь дальше - туда, где по земле проходит двойная стальная вена железной дороги, по которой ты с минуты на минуту должен провести лезвием своего поезда. Как же мне повезло, что ты водишь поезда - ведь сейчас это моё единственное спасение, нет и не было бы никакого иного выхода, кроме как вручить свою жизнь груде металла, повинующейся твоей воле.
Сталь холодит затылок. Перед глазами - серое небо, ядовитый дождь больно жжет веки. Проходит минута, две, пять - и я чувствую, как рельса дрожит, словно почувствовав запах смерти. Это приближается твой поезд. Вот и пришло время. Закрыв глаза, я представляю, как огромная махина сминает меня, как колеса ломают в крошки мои позвонки, как плоть отделяется от плоти, и моя отрезанная голова катится вниз по насыпи - еще целую долю секунды мыслящая и живая. Какими будут мои последние мысли в эту долю секунды - я не знаю, но очень хотела бы напоследок представить твой образ, особенно - твои глаза. Сейчас там, за этим свинцовым саркофагом облаков, небо синее-синее, яркое, взрывающееся, истекающее синевой. Вот такие у тебя глаза - и, подобно небу, так же скрыты от меня серой пеленой. Я хочу увидеть их в свое последнее мгновение - пусть в воображении. Если это все, на что я могу надеяться, да будет так.
Твой поезд приближается, он кричит, увидев человека на рельсах - кричишь вместе с ним и ты. Разглядел ли, кто перед тобой?.. Впрочем, это уже неважно. Визжа от ужаса и беспомощности, вы всё же ставите на мне длинный прочерк, как сам злой рок, как неумолимая рука судьбы, как само несокрушимое время.
Черная, черная весна. Внутри этой весны я создала целый новый мир. В нашем мире я в последнюю секунду вскочила и отбежала в сторону, оставшись плавать в супе гниющих клеток моей жизни. Но в этот самый момент где-то на изнанке Вселенной появился еще один мир - и там, в том мире, я не струсила, не убежала - в том мире я приняла смерть, вырвалась на свободу, выбралась из болота. Не считай меня больше живой - меня нет. Я из другого мира была реальной и настоящей - и меня так же по-настоящему не стало.
Не вини себя. Ты здесь не при чем, и никогда не был. Это я любила меня. Это я смотрела на меня. Это я разрушила меня. Это я очаровала меня. Это я убила меня. Ты значил что-то, пока я была жива, но теперь ты - ноль, пустота. Всё, что у меня теперь есть - это смерть и бескрайнее плачущее поле над головой.
Собор южных варваров. Обычно в это время сквозь оконные витражи пробивается солнце. Но сейчас сезон дождей и небо затянуто тучами, поэтому внутри темно, как будто уже наступили сумерки. В центре тускло поблескивают полированным деревом окружающие кафедру высокие готические колонны. В дальнем приделе неугасимая лампада освещает стоящую в киоте фигуру святого. Прихожане давно разошлись.
В полумраке видна одинокая фигура рыжеволосого патера: он стоит, склонив голову в молитве. Ему лет сорок пять—сорок шесть. У него узкий лоб, выдающиеся вперед скулы, густая борода. По полу стелется подол так называемого абито, что-то вроде монашеской мантии. Четки «контацу», обвиваясь вокруг запястья, зелеными камнями свисают вниз.
Разумеется, в соборе царит тишина. Патер стоит неподвижно, погрузившись в молитву.
Но вот в собор робко входит японка. Одета она, как жена самурая, в расшитое гербами старое кимоно с черным оби. Лет ей около тридцати с небольшим. Однако, если приглядеться, видно, что она выглядит старше своих лет. Во-первых, у нее очень нездоровый цвет лица. Вокруг глаз черные круги. Впрочем, черты скорее красивые. Хотя, возможно, их безукоризненная правильность придает лицу слишком суровое выражение.
С опаской поглядывая на купель и аналой, женщина робко прошла в собор. И тут вдруг заметила в полумраке стоявшего на коленях перед алтарем патера. Словно испугавшись чего-то, она застыла на месте. Но, очевидно, сразу же поняла, что он погружен в молитву. И, не спуская с него глаз, молча стала рядом.
В соборе по-прежнему царила тишина. Патер не шевелился, женщина тоже, словно оцепенела. Так продолжалось довольно долго.
Но вот патер закончил молиться и поднялся с колен. Тут только он увидел, что перед ним, будто желая что-то сказать, стоит женщина. В собор южных варваров люди заходили довольно часто, многим просто хотелось поглазеть на диковинного Будду, распятого на кресте. Но непохоже было, что эта женщина зашла в собор только из любопытства. Приветливо улыбаясь, патер с трудом выговорил по-японски:
— Вам что-нибудь угодно?
— Да, я хотела просить вас...
Женщина вежливо поклонилась, низко склонив голову. Одета бедно, но волосы уложены очень изящно в прическу «когаймагэ». Патер поблагодарил ее ласковой улыбкой. Его рука беспрестанно перебирала четки из зеленых камней, то наматывая их на пальцы, то отпуская.
— Меня зовут Сино, я вдова Итибангасэ Хамбэя. Дело в том, что мой сынок Синнодзё очень болен...
Сначала женщина запиналась, но, быстро овладев собой, стала говорить гладко, словно декламируя. Привело же ее в собор следующее. Синнодзё в этом году будет пятнадцать. Начиная с весны он вдруг стал прихварывать. Кашель, жар, совершенно потерял аппетит. Сино ухаживала за сыном как могла: показывала его врачам, покупала лекарства, делала все, что было в ее силах. Но никакого улучшения нет. Наоборот, он слабеет с каждым днем. Кроме того, в последнее время они находятся в стесненных обстоятельствах, и она уже не может платить за лечение. Она слышала, что патер из собора южных варваров столь искусный врачеватель, что исцеляет даже больных лейкодермой. Потому-то она и решилась просить его помочь Синнодзё...
— Могу ли я надеяться? Вы придете? — спросила женщина, пристально глядя патеру прямо в глаза. В ее взгляде не было ничего похожего ни на мольбу, ни на замешательство. Только холодная настойчивость.
— Хорошо, я посмотрю его, — кивнул патер, задумчиво теребя бороду. Женщина просила помощи не для души. Она пришла просить помощи для тела. Но что тут плохого? Ведь тело — дом для души. Если содержать в порядке дом, то и обитающий в нем избавится от недугов. Разве проповедник Фабиан не пришел к истинной вере именно таким образом? Да и не только он. Может быть, и эту женщину привел сюда промысел Божий?
— Твой сын может прийти сюда?
— Боюсь, что это невозможно.
— Тогда отведи меня к нему.
В глазах женщины вспыхнула мгновенная радость:
— Вы правда пойдете? Какое счастье!
Патер почувствовал себя растроганным. В тот миг с женщины словно упала маска, и взору открылось лицо матери. Перед ним стояла уже не добропорядочная самурайская жена. И даже не японка. А просто мать, такая же мать, как та всемилосердная, всеблагодатная, всепрощающая Царица Небесная, которая когда-то кормила своей прекрасной грудью лежащего в яслях младенца Христа. Горделиво приосанившись, патер ободряюще сказал женщине:
— Успокойся. Я знаю, чем болен твой сын. Я позабочусь о нем. Во всяком случае сделаю все, что смогу. Если же окажется, что человеку не по силам...
— Только бы вы посмотрели его, — робко перебила патера женщина, — а дальше будь что будет. Потом мне останется полагаться только
Хочешь знать, откуда я родом? Есть в городе один район - даже не район, а просто пара дворов, небольшой закуток в преддверии дымящего зловонного ада промзоны. Находясь на перекрестке одних из самых главных улиц города, это место тем не менее каким-то образом изолировано от внешнего мира; стоит лишь зайти во дворы, и перед глазами словно встает совершенно другое измерение. Время здесь застыло годов с пятидесятых. Ветхие двухэтажные домики, висящее на протянутых между ними веревках белье, чуть поздние - но столь же древние - пятиэтажки, строящаяся станция метро (за 23 года ни продвинувшаяся в своем строительстве ни на шаг). Ветви ив переплетаются над головой так, что не видно неба - словно весь этот райончик - одно большое здание, один большой старый дом. И тишина. Всегда, в любую погоду, в любое время суток - тишина. В этом заброшенном уголке Вселенной обитают призраки в обличье людей, они никогда не потревожат, никогда не нападут - лишь, словно тени, проскользят мимо по своей стороне реальности.
Это - единственное место, которое я могу назвать домом. Когда мы с семьей переехали в первый раз, всю мою жизнь во мне билось сердце беженца, не нужного нигде в этом мире, неприкаянного, не имеющего ничего своего. Четырнадцать долгих лет я мечтала вернуться, а когда наконец вернулась - была вынуждена вновь уехать всего через год, вновь оказаться в изгнании, без своего угла, без собственного дома. Теперь ты понимаешь, почему я не ценю ничего в этой жизни? Где бы я ни была, с кем и где бы я ни жила - это изгнание, чужой дом, чужая земля - а мой дом остался позади, отверг меня.
Я ненавижу жизнь и ненавижу жить. Но знаешь, когда я по каким-либо делам прохожу через этот район - я вдруг прекращаю что-либо чувствовать. В тот момент мне становится очень хорошо и спокойно. Пока я иду по своим любимым улицам через свои родные дворы, я словно попадаю под действие какого-то заклятия, навеивающего иллюзии о том, что жизнь наладилась и нечего бояться - это обволакивающее тепло согревает меня, и я будто засыпаю мирным и спокойным сном.
Когда эти места остаются позади, магия тут же рассеивается, и этот внутренний свет моментально гаснет, не оставляя и следа. Я больше никогда не вернусь домой, нет ни единой возможности на переезд в тот район. Я уже знаю, что люди приходят в этот мир не для радости. У каждого в жизни свой приговор. Каждый при рождении проклят, и я - вечный изгнанник, лишний в мире человек - не исключение.
Всё в этом мире
Лишь обман.
Одна только смерть - искренность
I've had one desire since I was born
To see my body ripped and torn
To see my flesh devoured before my eyes
I'm here for you I volunteer as a human sacrifice
Carve me up, slice me apart
Suck my guts, lick my heart
Chop me up I like to be hurt
Drink my marrow and blood for dessert
EATEN... My one desire, my only wish is to be--
EATEN... The longer I live the more I'm dying to feel the pain
EATEN... I would do anything to be--
EATEN... My one desire, my only wish is to be--
EATEN...
(c) Bloodbath, "Eaten"
Иногда я задумываюсь о том, чтобы умереть страшной смертью на берегу этой реки, так, чтобы остаться непогребенной. Тогда моя душа осталась бы навеки прикована к этому месту, и через пятьсот лет я увидела бы, как этот уродливый холодный зловонный город будет лежать в руинах. Моему злорадству не было бы предела.
Только нет никакой души и нет никакой загробной жизни. Я никогда не увижу, как этот город подохнет.
Жаль.
[показать]
Увы, под этой обложкой скрывается совершенно банальный металкор
Но картинка сама по себе - нет слов *_*
Боль душевная по сравнению с болью физической - легкий дискомфорт. Когда выворачивает наизнанку, когда скручивает в узел, и ты понимаешь, что это - биохимия, через нее не попрешь, не прорвешься никаким самовнушением - вот это самый настоящий ад. Когда внутри всё сорвало и взбесилось, и ни одна система не работает как нужно - вот где истинный конец света.
Впрочем, вещества сделали свое дело - отвлекли меня переживаний. Только лучше бы я переживала, чем терпела всё это. Необдуманный прыжок в самое сердце ада. Сколько еще часов это продлится? Я не знаю. Я в этом состоянии уже несколько часов, и мне не верится, что оно закончится. Уже почти вечер. Вот бы закончилось хотя бы к утру...
Не фонарь. Луна!
Кажется, она хочет мне что-то сказать. Это не приземленное "прекрати рыдать из-за этих двух мудаков" и не пафосное "пришла пора покинуть этот мир". Это что-то совсем иное, особенное, я пока не могу понять что. Я буду наблюдать все время, пока она будет в моем поле зрения, и, может быть, пойму.
"Некрасивым женщинам плохо живется на этом свете; будем надеяться, что они получат награду на том."
(с) Уилки Коллинз
Недавно истории с труповозкой исполнилось 10 лет - он она как и прежде продолжает поражать слушателей своей эпичностью.
