1.
[показать]
А знаешь, любимая, — летчик не улетел, он даже не стал говорить "улечу потом". Теперь у них с Маленьким Принцем есть куча дел: осели у самого моря, купили дом, сажают смородину, яблони и айву. Лис только уехал, у Лиса своя нора. И мир происходит по лучшему волшебству, хотя волшебства ни на толику, ни на грамм.
Ты точно бы к морю рванула, когда б могла. Весной приглашали, да что-то пошло не так. У Розы шипы, за барашками глаз да глаз. Коробки пока что находят себе места, но — много коробок: кладовка, сарай и двор.
А знаешь, любимая, летчик вчера звонил, сказал, что прорвёмся и вывезем, ничего. Они нам помогут, конечно же, все они: Географ и Маленький Принц, Господин, Змея, Фонарщик и глупый Король (он окажет честь). А знаешь, родная, мне кажется — мы семья, какая уж есть, дорогая, какая есть.
В том доме у моря обратно бегут часы. И звёзды лежат на шершавой руке крыльца. И думает лётчик: отличный нашёлся сын, и думает Принц: я так долго искал отца. Так долго и страшно, во времени, в темноте. Мы, милая, дышим с опаской, живём с трудом.
Ты, главное, помни, что лётчик не улетел. Он даже не стал говорить "улечу потом".
svirel_poetry
Лариса Миллер. ПЕРЕЖИВАЯ БРЕННОСТЬ БЫТИЯ...
1.
[показать]
* * *
Ну успокойся, успокойся,
Живи и ничего не бойся,
Кругом воздушная среда,
И, раз уж ты попал сюда,
Дождями летними умойся.
Летят по ветру лепестки…
Увы, не избежать тоски,
Но и тоска остра, как счастье…
Поди пойми, что в нашей власти,
Что далеко, к чему близки.
2003
Ты больше никогда ничьи глаза,
Поверь мне, целовать уже не сможешь.
Я – твой последний жизненный вокзал,
Ты это ощутил нутром и кожей.
Других отцеловал до тошноты,
До наглого, нескрытого цинизма.
Меня зачислил в чёрный список ты,
Но голуби мои разносят письма.
Я губы обескровила твои,
Лишив их теплоты для прочих женщин,
Чтоб ни по ком не смели так кровить!
Они мои! И сам ты мне обещан!
© Мила Машнова
В окно тихонько стучится май, нос и ладони прижав к окну, мисс Эл глядит, как ползет трамвай, спеша за бегом шальных минут. Цветные зонтики над землей парят и рвутся из чьих-то рук, дождинок мелких, жужжащий рой, со стуком падает на траву. Мурлычет рыжий домашний кот, какао в чашке и сладкий кекс. Мисс Эл идет лишь четвертый год, но нрав достоин больших принцесс. И в день рождения ждет гостей, подарки, сладости и цветы. Ватага шумных, смешных детей сломает розовые кусты. Так безмятежно и так легко, и даже тучи — хороший знак.
Мисс Эл ведет по стеклу рукой.
Часы негромко скрипят:
''тик-так''.
Тик-так.
В ладони падает мягкий снег и люди мимо спешат в метро. Мисс Эл, прижавшись к сырой стене, стоит и кутается в пальто. Декабрь в этом году суров и снег ложится, как белый плед. Но он принес первую любовь в ее семнадцать неполных лет. И зажигаются огоньки, корица, хвоя и мандарин. Шаги любимого так легки, но среди тысячи — он один. В объятьях крепких и нежных рук, мисс Эл смеется: ''такой дурак!'', и ''знаешь, я без тебя умру''.
Часы тихонько поют:
''тик-так''.
Тик-так.
Три одуванчика в волосах, (у сына точно ее глаза). Ему неведомы боль и страх, над ним — бескрайние небеса. У Эл в духовке сгорает кекс, весь дом на ней и забот полно. Жизнь — многослойный, занятный квест, а дни — насыщенное кино. Муж возвращается ровно в семь, (улыбка, ямочки на щеках), с букетом розовых хризантем.
Часы без умолку бьют:
''тик-так''.
Тик-так.
Опавших листьев цветной ковер ложится под ноги, в небеса вонзает башни свои костёл, мальчишек звонкие голоса галдят, несутся куда-то вдаль, врываясь вихрем на школьный двор. Сентябрь ветреный, как февраль, и парк притихший уныл и гол. Мисс Эл (перчатки, пальто и шаль), шагает, тростью считая шаг. Всё было. И ничего не жаль. В руках у внучки воздушный шар. Скамья у статуи, в тишине, присесть, немножечко отдохнуть. Старушка тихо зовет: ''Аннет, отдышимся, а дальше — снова в путь''. Осенний воздух тяжел и густ, и время вводит под кожу яд. Под хрупких листьев негромкий хруст, Эл засыпает.
Часы стоят.
Тик-так.
Эл просыпается нелегко, в глаза впивается яркий луч. А в небе — коконы облаков, и солнца диск, словно пламя, жгуч. Она не чувствует своих ног, а рядом — крокусы с небоскрёб. И горло не производит вдох, а сердце будто сковало в лёд. И вместо гибких, изящных рук — шесть лапок, тоненьких, как струна. Кричит, но не порождает звук, снаружи — вязкая тишина. И тяжесть странная за спиной, Эл вдруг неловко ныряет вниз. Так ветер сносит ее волной и раздается противный свист. Ей только кажется — это сон, нет ран и страха, и не болит. Над полем слышится тихий звон. Эл понимает — она летит. Десятки бабочек над землей танцуют — ворох живых цветов. ''Так значит, стала и я такой'', — мисс Эл играет своим крылом. И шепчутся все жуки в траве, скрипит их тонкий, писклявый смех: ''как будто спятила наша Эл. Ей снилось, что она — человек''.
© Джио Россо 56
Пока ты спишь, спокойно спишь в воздушном замке под луной, по гребням разноцветных крыш крадется кошка за звездой. Взмахнув неоновым хвостом и растревожив гладь небес, пытаясь цапнуть Орион и метя прямо в Южный крест, гигантский совершив прыжок сквозь миллиарды световых, вдруг приземляется у ног не знавших отдыха моих. Я пью шербет из сладких роз на пышных марсовых лугах, где пухлощекий паровоз скользит по рельсам в облаках. Здесь сильфы ласково поют, играя с прядями волос, и бородатый добрый дух танцует с стаями стрекоз. Здесь музыка небесных сфер и невесома, и нежна, и по горячей коже тел порхает пальцами весна. Здесь серебристая пыльца снежинками летит с небес, но обод парного кольца меня опять ведёт к тебе.
Ведёт к тебе в сырую тьму, где осень царствует и бьёт. Где красногрудую листву неумолимый дворник жжет. Где есть заботы и дела, и неудачи, и враги.
Но ты, я знаю, ты — смела.
И я люблю тебя любить.
И я несу тебе со звёзд цветные, сказочные сны. Где медь, слюда и купорос, где пять мгновений до весны. Где замки тонут в облаках, где рыбы с синей чешуей, где есть оазисы в песках и слышен оборотней вой.
Пока ты спишь, спокойно спишь, под щеку подложив ладонь, по гребням остроухих крыш скользит румянящий огонь. И солнце льнет в твою кровать, впуская раннюю зарю.
Влюбись в себя, люби себя.
Люби, как я тебя люблю.
© Джио Россо 56
Макс Фрай → Кофейная книга
Обычно мы вместе пили кофе. У нее был муж, у меня тоже кто-то, ревновать глупо, и потом — чуть не полвека разницы в возрасте. Однажды, когда мы лезли в окно к мужу моей девушки (свой дом, первый этаж, без решеток), чтобы уговорить его вынуть голову из петли, она сказала, принимая мою руку: «Видимо, я смогу сделать для тебя все». — «Кроме одного — я не буду держать для тебя свечку», — сказано было через полгода, но это была одна фраза. Наверное, я был единственным человеком, который мог погладить очень короткий седой ежик, другой прически никогда не было, — прикосновений к своей голове, даже случайных, она не терпела совершенно, но я терпел ее, а она — меня. Не думаю, что у любого из нас был кто-то ближе, а на слухи ей всегда было плевать, и ректор вуза был ее студенческим любовником.
Я узнал едва ли не последним. Страшная худоба, липкий от пота ежик на голове. «Эти мудаки запретили мне кофе, я не могу напоить тебя кофе, слышишь?» — и медленные слезы. Умница Наташа ее горничная, спустила в канализацию всю коллекцию, оставив какой-то случайный декаф в зернах (кофе без кофеина врачи разрешили). Его, с трудом добравшись до унитаза, спустила в канализацию сама хозяйка, она не терпела фальши. «Сигареты я тебе не принесу», — сказал я; это было честно, она никогда не курила при мне, но кофе — совсем другое дело. Глаза умирающей горели свирепым огнем, таким взглядом ее прадедушки заставляли осесть на задние ноги боевых коней моих прадедушек, чтобы ловчее всадить стрелу в открывшееся горло седока. Наташа плакала в коридоре: «Даже одна чашка может ее убить, ты это понимаешь? Я же сварила ей декаф». Куда больная вылила чашку фальшивого кофе, прежде чем высыпать в сортир зерна, по Наташе было видно: кофе плохо отстирывается от светлой блузки.
Макс Фрай → Кофейная книга
[показать]
А вчера она курила на лавочке в его дворе — просто шла мимо, захотелось где-то присесть и покурить, — а он как раз вышел в магазин. Потом они ели мороженое в кафе — она заказала фисташковое, — и он спросил:
— А что ты еще хочешь?
— Покататься на карусели.
И все это было судьбой, несомненно, никакой вины он за собой не чувствовал, даже поцеловала она его первая — ладно бы от любви, но нет, от одержимости забыть кого-то, по кому были эти давние слезы в метро.
Ведь нелепо же предупреждать, что твои женщины всегда умирают, где-то там, в своих квартирах и на своих простынях, через день-другой просто перестают дышать во сне. Трижды так было, а больше он и пробовать не хочет — то ли бывшая жена к ведьме ходила, то ли такое уж цыганское счастье…
Но тогда она сама сказала, едва-едва успели разомкнуть губы:
— Знаешь, мои мужчины или умирают, или не любят, так что ты меня не люби, пожалуйста, совсем не люби, ты будешь чужой мужчина.
А вот теперь они курят в постели — такой банальный кадр! — и серый дым как цепь унылого безумия, одна на двоих. Ведь если и есть в жизни место чуду, то только как празднику — фейерверк, Новый год, — а то что же это за чудеса-то с удушливым запахом формалина?!
Макс Фрай → Кофейная книга
— В любой женской истории всегда есть любовь — или в начале, или в конце.
— В конце — лучше.
— Это смотря какая любовь…
— Я в христианский рай не верю, — шепчет она, притулившись головой между его рукой и телом так, что выдыхаемые слова щекочут сосок, и это не дает мягко сползти в сон.
— Почему?
— А мне там было бы неудобно.
Если не спать, то закурить бы, но правая рука касается ее волос, а за пепельницей и вовсе придется вставать, тогда и она закурит, придется потом проветривать…
— Ну вот представь: начала я прямо с завтрашнего дня молиться, каяться, что там еще положено?.. И попала после смерти в рай. А там уже Витька и Стах. И я каждого из них люблю.
— Ну и живи с обоими.
Неприятно, конечно. Уж в постели можно было бы и не… Но если показать, что неприятно, будет еще хуже. Или все-таки закурить?
— Не-а, никак. Трахаться можно с двумя, а любить — как? Или уж всю душу отдавать или — на фиг нужно? Да и не положено так в раю, наверное…
— Много ты знаешь, что там положено…
— Ну… я пред-по-ла-гаю. Ты сам тоже не знаешь — ты ведь в раю ни разу не был!
— Нет, — улыбается он и думает: «А надо бы заглянуть как-нибудь», — и все-таки встает за пепельницей, ловко выскользнув из-под ее рассыпавшихся волос.
Пепельница старая, массивная, квартирный хозяин оставил, а может, кто-то из прежних жильцов. Глиняный шершавый треугольник облезло-коричневый, а вместо углов — оскаленные драконьи морды. Из Китая, наверное. Или из Таиланда — кто их разберет?
Он забирается обратно под одеяло аккуратно, так чтобы не прижать ненароком разметанные по простыне и подушке пряди.
— Будешь?
— Давай.
Она коротко, но глубоко затягивается, медлит, впуская дым в легкие.
— А еще я бы страшно устала, — наконец говорит она.
— От рая?
— От себя. Это же одуреть можно — всю вечность быть собой. Тащить на себе рюкзаком и детские обиды, и чьи-то случайные слова и собственную вину, и чьи-то предательства. И даже однажды виденную задавленную собаку, из-за которой теперь отводишь взгляд от любой старой тряпки, валяющейся у обочины, — тащить.
— А ты представь, что у ворот в рай с тебя все это снимают. Стоит там такая корзинка, как в аэропорту перед металлоискателем, и ты туда все складываешь, складываешь, складываешь — пока не станет совсем легко и светло.
— Да, но кто же тогда войдет в эти ворота? Не я — это уж точно.
Он вспомнил, как два года назад, в метро, она плакала, прислонившись головой к какому-то глупому объявлению — то ли рекламе обувного магазина, то ли о новом, невероятно выгодном тарифе. А когда он только собрался что-то спросить, она резко сказала:
— Я даже и пытаться больше не хочу! — и вышла.
1.
[показать]
Детский кофе от старшей сестры
Посуда имеет особое значение.
Она должна быть миниатюрной и выполненной из легких материалов.
Цвет предпочтительно белый.
Цвет предпочтительно белый.
Кофе готовится в маленькой двуручной кастрюльке.
Засыпать 6–8 ложечек песка, стараясь, чтобы в кастрюльку не попали стеклышки, мелкие камни и твердые комки земли.
Несколько травинок одинаковой длины мелко покрошить руками и всыпать, аккуратно помешивая.
Влить полчашечки воды из ближайшей лужи (при условии, что лужа образовалась не ранее вчерашнего вечера).
При желании можно украсить пухом одуванчика и накрыть блюдцем.
Настаивать на бортике песочницы до полной потери интереса.
Юлия Боровинская
А в нашем рыбацком посёлке так: за днём наступает день, рождаются дети, еда проста и сети висят везде. В плетёных сетях не найдешь дыры. Их издавна берегут. И лодки лежат косяками рыб, скучая на берегу.
Приходит румянцем пылать закат, внучатам поют деды:
— всё будет спокойно, но лишь пока не станешь искать следы, пока ты с богами не вступишь в спор, желая судьбы иной.
Я был ещё мал, я смотрел в упор, как лижет песок волной, как с ветхим забором воюет хмель, кудрявится алыча.
И море шептало:
— недобрый змей ворует беспечных чад. На йоту поверил, что ты, малыш, от смерти заговорён — а тут от удара хвоста валы встают с четырех сторон. И ты, лягушонок на дне ковша, вглядевшийся в суть вещей, в момент забываешь, зачем дышать и кто ты такой вообще: строитель моста, или может, мост, рыбак, альбатрос, пират.
Но самое страшное, если монстр похож на тебя как брат, как будто игрушки у вас одни, делили и сны, и хлеб. Потянет в дорогу, пойдешь за ним и сгинешь в чужой земле. Возможно ли в ней уцелеть? Едва, не зная чужой волшбы.
А змей обернётся — всё та же тварь, какой он всегда и был.
А в нашем рыбацком посёлке вот: работай, корми семью. Когда отмечал двадцать первый год — подумал, что я боюсь весь век просидеть, промечтать, смолчать. И месяц сиял — клинок, когда находил на песке печать босых великанских ног. Звала, полустёртая, за собой.
Цепочкой манила вдаль. Останься, не надо, — шипел прибой, — ты помнишь про змея, да? Он в складках заката, он скользкий шёлк, скала, первобытный дух.
Однажды от родины я ушёл, и я до сих пор иду туда, где кончается горизонт. Теперь я могу сказать: сегодня приснился нелепый сон — у монстра мои глаза. Проснулся и понял, что жизнь и цель бесхистростны как пятак. Я змей и охотник в одном лице, чудовище и чудак. Поэтому, если я стану дым (а если устану — дом), то сам наступлю на свои следы и сильным взмахну svirel_poetry
Лариса Миллер. ПЕРЕЖИВАЯ БРЕННОСТЬ БЫТИЯ...
***
А просто привередничать не надо,
Тогда и будет каждый день – отрада,
Услада, утешенье, пир-горой.
И даже этот пасмурный, сырой,
Дождём размывший все дорожки сада, -
И даже он достоин всех похвал
За то, что наступил, не сплоховал.
2016
Душа моя, склонившись в реверансе,
Ждала от Вас поступков и тепла.
Я жизнь пыталась радугой раскрасить,
Которая над головой плыла.
Я верила, что встречи неслучайны,
Что это Бог мне ту любовь послал,
Но Вы-то были, милый, изначально -
Лишь копия, а не оригинал...
Давно я в пустоту писать устала,
Быть вечно дурой - очень нелегко.
Я Вас без сожаленья с пьедестала
Сняла уже недрогнувшей рукой.
Пусть это было глупо, сумасбродно,
Но боль дала мне стать сильнее шанс...
Меня считать извольте кем угодно.
Дай Бог не знать, кем я считаю Вас...
Юлия Ю
1.
[показать]
и, выбирая не меня,
ты поступаешь очень мудро.
всё как всегда: на смену дня
приходят вечер, ночь и утро.
не изменилось ничего
в глобальном мировом порядке.
и в моей жизни кочевой
вновь полустанок с пересадкой.
казалось, вот оно моё..
в душе весна с цветущей сливой..
но это дикое враньё
меня не сделало счастливой.
я для тебя - как в небе птица,
нам никогда не по пути..
решил ты - проще опуститься,
чем попытаться дорасти.
и, потому, прости-прощай..
/за простоту винить не стану/
любитель "секса и борща",
герой не моего романа.
Алина Несмелова
1.
[показать]
Он нe дepжал свое словo, пoэтoму я и не деpжaлacь зa нeгo. Зa пустоту нe ухвaтишьcя.
Теоpия "Тени"
если ты меня бросишь,
— я ему говорила,
лёжа в его футболке в его кровати,
передвигая мебель в его квартире,
перевозя туда тонны носков и платьев, —
я уничтожу жизнь твою до молекул,
я буду резать вещи и строить козни.
ведь я — психичка, раз ты ещё не въехал,
и возвращать меня будет отменно поздно.
но, когда ты меня бросил, лишь тишь да трепет,
переломав, переделалась целиком,
но не сожгла твой гараж и машину в пепел,
не подселила бомжей в твой уютный дом.
если совсем без иронии, я погибла,
вижу тебя — и проглатываю комок,
не раскрошу тебе череп бейсбольной битой,
не украду твои деньги, взломав замок.
я растворюсь в твоей жизни, как всё другое,
что ты безбожно выбрасывал умирать.
ты забывал меня просто, а я — в запое.
время других ложиться в твою кровать.
мне от тебя не нужно ни объяснений,
ни оправданий — не лезь для меня из жил.
всё, чего я хотела, чтоб ты был с теми,
кто тебя — ну хоть капельку — заслужил.
я отводила глаза — две пустых пещеры,
и благодарна, что ты всё сказал мне сам.
если я не разгромила твой дом и череп,
значит, ты первый разбил меня по кускам.
(с) твоя темнота
Макс Фрай → Кофейная книга
Я иду через двор, киваю дворнику, перепрыгиваю через лужу у ворот.
В синем платье я Дора-почтальонка. Я несу большую сумку и пою песни в своей голове.
Мне не нужно нигде останавливаться надолго, чтобы поболтать.
Когда днем я надеваю белое платье — я веселая танцовщица Дотти.
Я хожу в балетную школу и тяну носок у станка.
Мне нравится, как шуршат крахмальные пачки.
Я немая Дотти. но я не глухая. Я слышу, как шепчутся за моей спиной, и тяну носок еще сильнее.
Когда вечером я надеваю красное платье — я малышка Додо.