Никогда эта связь, ни за что и нигде не прервётся,
Как бы вечность ножами не резала наглая Смерть.
Все к зелёным холмам и заросшей тропинке вернётся,
А рассветы, как яхонт, бессмертием будут гореть...
Над землею и небом, блистая своим опереньем,
Пролетит, улыбаясь, из райских садов Гамаюн.
Все что было она обернёт многоликим виденьем,
Все что будет - расскажет при свете задумчивых лун.
И постигнется смысл рождений и горьких закатов,
Почему у изменчивых судеб срывается вязь...
Почему, не смотря на забвение, бьется стаккато
Это давняя, древняя, духом хранимая, связь...
волшебное_перепутье
Я pешил тебя разлюбить. Зачем, думаю, мне любить-то тебя, далекую - ты где-то там, а я тут. Зачем, думаю, мне сохнуть по тебе -ты там с кем-тo, а я тут без тебя. К чему, думаю, мне мучиться - разлюблю-ка я тебя и дело с концом.
И я тeбя разлюбил.
Целый день я не любил тебя ни капельки. Целый день я хoдил мрачный и свободный, свободный и несчастный, несчастный и опустошенный, опустошенный и озлобленный, на кого - неизвестно.
Целый день я ходил страшно гoрдый тем, что тебя рaзлюбил, разлюбил так храбро, так храбро и решительно, так решительно и бесповоротно.
Целый дeнь я ходил и чуть не плакал - все-таки жалко былo, что я тебя разлюбил, что ни говори, а жалко. Но вечером я снова влюбился в тебя, влюбился до беспамятства. И теперь я люблю тебя свежей, острой, совершенно нoвой любовью.
Разлюбить тебя больше не пытаюсь. Бесполезно.
© Геннадий Алексеев
— У тебя красивое платье, и так идёт к твоему лицу.
— Ахах, ну спасибо.
— Нет, правда, я сражён. Как говорил Кьеркегор, мужчина — победитель, но он склоняется перед побеждённой.
— А Кьеркегор это кто? Дизайнер? Я что-то такое читала в "Glamour".
Он приходит домой:
— Папа, она красивая, но тупая. Да и я себя чувствовал дураком. Они точно любят эти глупые комплименты и цитаты?
Она приходит домой:
— Мама, он напыщенный павлин. Начал мне датскую философию цитировать вкупе с избитым комплиментом. А точно для успеха у мужчин надо притворяться милой и глупенькой? (с)
Я раньше очень боялась... Боялась, что меня оставят, боялась стать ненужной. Боялась сделать что-то не так, навредить, обидеть, причинить боль людям. А люди, с которыми я соприкасалась, тем временем, об этом вообще не думали. Они ранили, обижали, уходили, убивали. И я однажды то ли потеряла чувствительность, то ли сама превратилась в одного из них. Мне стало глубоко наплевать на то, как прозвучат мои слова для кого-то, какие раны я нанесу человеку. Я научилась закрывать за собой дверь также легко, как это делали когда-то другие, оставляя меня в одиночестве и тоске. Настал час, когда я перестала бояться быть ненужной, отверженной, лишней, разлюбленной. Я закрыла душу от людей так, как закрывают на зиму летний домик, непредназначенный обогревать человека тогда, когда самому едва хватает тепла. Для многих я стала казаться надменной и холодной, а я просто устала жить в постоянном беспокойстве. И я уже стала совсем свободной от страха потерять того, кого любишь больше жизни. А тут ты...
«Бабочка на апельсиновой дольке»
© Алина Ермолаева, 2020
расскажи мне о том, как поёт в темноте гроза,
как порою пути освещает огонь в глазах,
как приходит удача, с собой принося беду,
как меняют любимых на золото и руду,
как свой собственный рост вдруг пугаешься — высоко,
как живёт в старом замке у моря король-дракон,
все истории, что ты увидел — я буду рад.
их потом перескажет мне ветер, родной мой брат,
а иссякнут слова — и тогда прилетай домой.
я дождусь. это всё, чем я мог бы тебе помочь.
у меня ни малейшего дара к таким вещам:
я храню сотни слов в складках вытертого плаща,
берегу, как могу, их, текущие, как ручьи —
только эти слова до единого все твои.
было много историй, и я сохранил их все,
словно лучшую книгу, сплетённую, будто сеть,
из осколков тугих то ли памяти, то ли сна;
я уверен, ты знаешь — тебе ли о том не знать? —
в оглавлении самая первая — о тебе.
та, где правда, что вышила буквы в твоей судьбе.
где, когда был наивным ребёнком, в конце конца
я нашёл в чаще леса израненного птенца,
накормил, обогрел, взял с собой и замёл следы,
а затем он уснул, чтобы после проснулся ты.
если помнишь об этом, не страшен подвох судьбы...
ты забыл. я уверен, ты снова её забыл,
но пока я с тобой и при памяти — не беда.
я люблю тебя жизни сильнее.
я буду ждать.
и когда надоест, прилетай — расскажу и я
про живую любовь, разум травящую, как яд,
про большую звезду, находящую свет во мгле,
про людей, что живут в этом мире сто сотен лет,
про царя, закопавшего сердце в конце моста,
про мальчишку, который хотел бы уметь летать
так безумно, что душу за это отдал во сне,
чтобы в крыльях твоих ветры пели и обо мне.
письма из пламени
Фатальность | Аня Захарова
но если чувствуешь, что твоё - держи человека крепче,
назло гороскопам, злым языкам, воли рока, плохим картам,
помни, что мир переменчив, и мы не будем вечны,
никто не знает, что может случиться завтра.
но если тоскуешь — лети к нему на всей скорости,
лови такси, покупай билет на самолёты, автобусы, поезда,
ведь страшнее разбитого сердца и сломанной гордости,
только чувство, что ты опоздал.
если думаешь: «нужно обнять», езжай да хоть в самый далекий город,
к тому, кто стал за это время всего родней,
лучше пустых переписок и телефонного разговора,
немного робкий шёпот на ухо в тишине.
но если скучаешь – нужно спешить к нему среди ночи,
забыв про детские обиды, сомнения, тормоза.
самое честное не вместить в десятки красивых строчек.
куда больше скажет взгляд глаза в глаза.
потому что самое важное не передашь сочетанием букв,
это все чушь: расстояния, сложности и помехи,
жалобы на обстоятельства и судьбу.
если человек дорог,
нужно взять и к нему приехать.
Лето пахнет земляникой,
Тёплым дождиком, клубникой. Пахнет лето огурцами
И душистыми цветами, Серебристою рыбёшкой,
И прохладною окрошкой.
Лето пахнет синим морем, Хвойным лесом, чистым полем, Яблоками и грибами,
И созревшими хлебами,
А ещё пчелиным мёдом, Увлекательным походом,
Мятой, клевером, полынью, Ароматом груш и дыни.
Много запахов у лета,
Не расскажешь до рассвета,
Лето очень вкусное
И ничуть не грустное.
с
Лариса Миллер. ПЕРЕЖИВАЯ БРЕННОСТЬ БЫТИЯ...
***
Все средства лето в ход пустило,
Чтоб я жила и не грустила.
Весь свой талант пустило в ход:
Позолотило небосвод,
Росу густую обновило,
Чтоб я жила и кайф ловила.
Снабдило щебетом меня
В начале солнечного дня.
Все сложности предусмотрело,
И обласкало, и согрело,
Не отменив ни сжатый срок,
Ни низкий болевой порог.
***
Душа не торопится с телом расстаться.
Ей хочется в нём на подольше остаться.
Ютясь в этом теле и ночью и днём,
Она все отметины знает на нём,
Все пятнышки знает на стенках сосуда,
И знает, что жизнь - непонятное чудо,
И сколько бы плоть не терзали года,
Душа ослепительна и молода.
ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:
***
Как к этой жизни отношусь?
Да я никак не отдышусь,
С утра до вечера напасти,
И никакой над ними власти.
Я скоро в отпуск попрошусь -
В короткий, внеочередной,
И чтоб напасти - ни одной.
Что, что? Такого места нету?
Я поищу по интернету.
А вдруг найду я рай земной.
Пусть захудалый, три звезды,
До моря три часа езды.
2015
Древние греки, чтобы умилостивить Минотавра, возили к нему на съедение прекрасных девушек. По дороге они вытворяли с ними такое, что по приезду к Минотавру девушки требовали продолжения банкета, шампанского и Минотавра. А Минотавр забивался в угол и кричал, что здесь лабиринт, а не проходной двор...
с
У этой принцессы характер стрихнин и ртуть.
За неё не дадут ни полцарства, ни медный грош.
И в глазах её омуты в которых не жить - тонуть,
И если с ней встретишься - уже стороной не пройдёшь.
Глаза у принцессы горят, ладони полны тепла.
Растрепался венок в волосах - зверобой и полынь.
Принцесса бродит по лесу в рубахе из льна,
Изучая по книгам целительство и латынь.
Принцесса смеётся солнцу, поёт ветрам,
Босиком по росе к оврагу - встречать рассвет.
О принцессе в округе ходит дурная молва,
Будто может проклясть - не спасёт ни один амулет.
У принцессы прозрачная кожа и медь волос.
Полыхает - горит рыжим солнцем, струясь по плечам.
У принцессы ответ есть на каждый немой вопрос
И её отправляют не к чёрту, а к палачам.
У принцессы большое сердце, а в нём тайник,
Где хранятся осколки детства и есть мечта.
Как однажды она случайно найдёт родник,
Где вода, как хрусталь - прозрачна, легка и чиста...
Как она той воде оставит свою печаль,
И доверит ей выбрать путь, и осилит его пройти,
И глотая ступнями пыль всё же выйдет она на причал,
На котором всю тяжесть с души сможет сбросить и отпустить.
*_
У принца ни подвигов, ни меча, ни коня.
У принца в карманах ветер, две мантры и май.
Но в нём столько силы и столько живого огня,
Что с ним в шалаше дикой Индии ощущается рай.
У принца которую ночь повторяется сон:
Перед ним дикий лес и чистый живой родник.
И много избитых дорог и слышится шелест волн,
И старый причал, над которым луч солнца поник.
У принца щемит в груди после этого сна
И он отправляется в путь искать свой причал.
С которого видится свет, но не видно дна,
Где есть то сокровище, что принц так долго искал.
Прогретыми сливками стекает по небу день.
Золотой бахромой спускаются солнца лучи.
У причала два путника и шалаш и к нему лишь одна ступень,
А на ней им достанутся
одни
на двоих
ключи
Светлана Шкотина
Я стала старше на один роман.
На одного любимого мужчину.
Вчера казалось, что сойду с ума.
Сегодня знаю – это не причина.
И брошены ключи на круглый стол
И лбами жизнь столкнет теперь едва ли.
Я счастлива, что ты меня нашел,
Но горько, что друг друга потеряли.
Не беспокоят глупые звонки,
Не разрывают душу сообщенья,
Ты - не причина для моей тоски,
Не повод для вины и сожалений.
Мой разум чист, на сердце нет огня,
И жизнь все так же манит изобильем.
Ты – просто боль тупая для меня,
В местах, откуда прорастали крылья…
Когда-нибудь, когда меня не станет,
Когда качаться маятник устанет,
Когда любовь моя пройдёт по краю,
Мои черты уже не повторяя,
Мои черты уже не узнавая,
О, как, наверно, буду не права я,
Пытаясь всё запомнить и отметить,
Чтобы потом найти на этом свете
И обернуть в привычную оправу.
О, как мы все на этот счёт не правы...
А до тех пор стоять на этом месте,
Пока собор макает в небо крестик
И облака случайные цепляет.
И облака плывут и исчезают...
Где вышел срок унынию и муке,
Стоят деревья вширь раскинув руки,
Готовы каждый миг сомкнуть объятья.
О, что смогу прощанием назвать я?
Вот этот мостик между сном и явью?
Вот этот взгляд, наполненный печалью?
Вот этот выдох между "был" и "не был"?
Вот эту нежность, тонущую в небе?
Душа моя, покуда горний ветер
Ещё ласкает крыши на рассвете,
Покуда воздух полон ожиданья,
Любовь не знает страха расставанья,
Любовь не знает холода забвенья,
Любовь не знает муки сожаленья –
Она слепа, а значит, беспристрастна.
И потому мы верим не напрасно,
Пока она ещё парит над нами,
И мы глядим на мир её глазами.
Елена Касьян
не стесняйтесь жить своей жизнью, позволяйте себе любимое мороженое, улыбайтесь симпатичным прохожим, тратьте время и деньги в книжном, уважайте свою работу, а также тех, кто ходит на нее вместе с вами. разрешите себе хотя бы мечтать о море и собственном загородном доме! открывайте двери новым возможностям и захлопывайте их перед теми, кто говорит, что по жизни нужно " не высовываться" .
Алекс Новак
Аккуратней, - поморщился Кот и дернул спиной. – Крышечку порвешь.
Я как раз потянула за язычок крышечки сыркового десерта с какао. Мы ели его так: Кот пристраивался на моих коленях и облизывал то, что прилипло к фольге-крышечке. А я ложкой цвета фуксии, унесенной из одесского «Баскин Роббинса» (светлой памяти) добавляла на крышечку шоколадной вкусности. Кот делал вид, что не замечает моей хитрости и слизывал с фольги все, что я туда накладывала. Как будто оно само там появлялось.
- Хватит, - и я погрозила Коту розовой ложкой. – Тебе вообще нельзя какао и сладкое.
- Кто сказал? – Кот отвлекся от фольги и застыл с высунутым языком. Язык был в пупырышках. Зрачки Кота увеличивались, и вскоре желтые глаза стали черными.
Я положила на крышечку еще ложку десерта и строго сказала:
- На ветеринарных форумах пишут. Котам вредно сладкое.
- Да что ты? – развеселился Кот. – Почему-то никто не задумался, а не вредно ли маленьким девочкам есть жуков-солдатиков и цвет акации!
Я замерла. Об этом не знал никто. Кроме бабушки и мамы, которых уже нет.
- Кот?! Ты о чем?
- Напомнить тебе? Красные жучки-солдатики, которых мы выковыривали из каменного забора на улице Карла Маркса – забыла? Я их ловил, а ты жевала! А кашка? Кашка акации? Я сбрасывал ее на землю, ты ведь не дотягивалась до веток!
Я перестала дышать. О том, что цвет акации мы называли кашкой, могли знать только самые близкие люди из моего приморского детства. Как и про улицу Карла Маркса.
- Подожди. Кот. Ты родился прошлым летом в одном из киевских подвалов. Ты не можешь знать, что сорок лет назад мы с моим котом Пантелеем ели жучков и кашку акации в южном дворе! Разве что…
Внутри у меня похолодело, словно я ела не сырковый десерт, а лед.
- Это был… Это был ты?!
- Я, - Кот деликатно выплюнул кусочек фольги, который он нечаянно зажевал. – Я все ждал, когда ты поймешь.
- Пантелей, мой первый кот, которого я помню, - это ты? А мизантроп Марсик, который никого, как мы думали, не любил, но приносил мне мышек и ложился на живот, когда мне было плохо – ты? Трусливый Тимка, бегавший от пчел как от огня, и однажды вцепившийся в морду соседкой овчарке, посмевшей на меня гавкнуть – это ты?
- Я, - Кот вздохнул, вытянул лапу, полюбовался розовыми подушечками и принялся их вылизывать.
- А Федя? Федя, который дежурил у постели умирающей мамы?
Кот пожал плечами и стал вылизывать другую лапу.
- А куда же ты делся?
- Когда?
- Потом, когда мамы и бабушки не стало, и я осталась одна?
- Вот же я, - Кот перестал вылизываться и посмотрел с легким недоумением. – Я думал, ты понимаешь.
- Что?
- Смешные вы, люди. Одна кошачья жизнь – примерно 15 лет. Ваша жизнь в котах – ну, пять котов. Ну, шесть, если повезет. А вы тратите жизнь так, словно у вас она не одна. А она – одна. В отличие от котов.
- Кот! Я тебя умоляю, только без нравоучений! Так все это время со мной был ты?
- Все, молчу. Ты хотела знать? Да, у человека на протяжении жизни – один кот. Да что там ваша жизнь? Смешно: пять-шесть котов.
- Ты уже это говорил. Но ты
Макс Фрай → Кофейная книга
С понедельника по пятницу он выходил из дому всегда в одно и то же время — ровно в 8.30. Всегда аккуратно подстрижен — волосок к волоску, гладко выбрит, в туфлях, начищенных до зеркального блеска.
Два раза в неделю, по понедельникам и четвергам, приходила домработница убирать его дом.
Раз в неделю, по воскресеньям, у него был родительский день: бывшая жена ровно в полдень привозила двенадцатилетнего сына, и, в зависимости от погоды, он шел с ним в парк или в кино, а после — в кафе. И ровно в шесть вечера подвозил мальчика к дому бывшей жены.
И два раза в неделю приходила она — любовница. Всегда по вторникам и пятницам. Они так договорились два года назад.
Ритуал был неизменным: в шесть вечера она подъезжала к его дому на такси. Он уже ждал ее у входа, расплачивался с таксистом, затем, галантно поддерживая ее под локоть, вел в гостиную.
Дверь в ванную уже была приоткрыта: предполагалось, что она пойдет туда — освежиться после работы и вымыть руки перед ужином. В ванной она машинально протягивала руку и снимала не глядя чистое крахмальное полотенце, без единого пятнышка, приготовленное специально для нее, — оно всегда висело на одном и том же крюке.
Потом выходила к столу.
Он наливал вино, ставил тихую музыку, а после ужина варил кофе и приносил семь маленьких пирожных, которых сегодня не было.
Уже два года — всегда по графику, почти без сбоев, если не считать отпускного сезона, когда она уезжала отдыхать, но всегда предупреждала его об этом задолго до отъезда.
Из дома они не выходили: она не хотела, чтобы их кто-нибудь видел вместе. Она была замужем за каким-то неудачником, который вечно находился в творческом поиске и не мог нормально содержать семью.
А еще он подозревал, что она его немного стесняется. Она была выше его на десять сантиметров и моложе лет на двадцать.
Но в любом случае, все это его совершенно устраивало, он и не любил никуда выходить.
И все же самым важным ее достоинством была исключительная пунктуальность.
После кофе, где-то около семи вечера, — один и тот же ритуал: она раздевалась догола и укладывалась в постель, он присоединялся к ней, аккуратно развесив одежду на спинке стула. На восемь было заказано такси — она уезжала домой.
После ее ухода он обычно включал телевизор, просматривал газеты, которые сразу складывал на прикроватную тумбочку, когда приходил с работы, а потом шел спать, предварительно убрав со стола и вымыв посуду.
Он знал, что женщины любят, когда за ними ухаживают, их полагается угощать, развлекать и дарить подарки. Он даже заранее готовил несколько шуток и анекдотов специально для каждой встречи и всегда говорил ей несколько предварительно заготовленных комплиментов, — он не любил экспромтов ни в чем.
Он все делал правильно и как положено.
И все — по часам.
И очень аккуратно.
Так продолжалось уже почти два года, и так должно было продолжаться впредь.
И он не понял, почему именно сегодня, в этот вторник, она вдруг ударила кулаком по столу, отчего вино расплескалось по скатерти, а бокалы опрокинулись и со звоном покатились по полу. А потом она, оттолкнув его руку, вдруг выбежала из дома, надевая на ходу плащ.
Но это еще не все.
Во дворе его дома она вдруг остановилась, порылась в сумочке, вынула оттуда флакон с клеем и облила лобовое стекло его машины, а потом швырнула в стекло несколько горстей песка, видимо, для того чтоб испортить его окончательно.
Неужели она принесла клей специально, или он случайно оказался в ее сумочке?
Неужели ее так выбило из колеи отсутствие неизменных пирожных?
Придет ли она в пятницу?
Если не придет, то пусть хотя бы позвонит и предупредит.
