В 1996 году я решил уволиться с телевидения. Это был мой последний рабочий день.
Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы <<Дан Панорама>>, а в
соседней комнате, кто-то мычит.
Тут повар прерывается и кричит в стену: - Папа, они тебя все равно
снимать не будут!
Мычание прекращается.
Я спрашиваю: - А зачем ему сниматься, вашему папе?
- Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар, - Может,
сделаете вид? Так, для блезиру поснимайте, чтобы у него давление не
поднялось...
- Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает
собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно, 7
часов работы, два обязательных перерыва, и на все <<положить>>.
Собственно, поэтому я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было
сделать.)
Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку и сказал
сыну-повару: - Мне торопится некуда. Показывайте папу.
Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит
на меня круглыми глазами. Повар говорит: - Папа, познакомься, это
самый известный режиссер.
- Это было сразу после войны, - начинает старик еще прежде, чем я
успеваю сесть... - А это увидят люди? - подозрительно кивает на камеру.
- Обязательно, - говорю, - Это она выглядит, как мартышка. Но это
профессиональная камера, дедушка. Говорите!
- Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше, искали сирот. Мы
постановили в нашем кибуцном движении, что должны успеть раньше
религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они
детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше,
в религиозной семье. Но вовремя одумался... Так вот, приезжаю я в один
монастырь, под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и
так, я из Израиля, ищу детей - сирот, хотим их вернуть на нашу
историческую родину.
Он мне говорит - садитесь, попейте нашего чая травяного.
Сижу, пью чай, а он рассказывает.
- Да, - говорит, - есть у нас еврейские дети... скрывать не буду. Наш
монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда
узнали... я боялся... но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами
посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не
видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок
маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только
глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама
ему личико открывает, волосики разглаживает, и целует его, целует,
чувствую, как прощается. И знаю я... они не вернутся... Ну, как тут не
взять?!.. Беру.
- Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник!..
А он мне говорит, - и так, бывало, по 5-6 за ночь... Идут и идут. Я
боюсь. Но беру. И братья в монастыре - они все про это знали. И
молчали. Ни один не проговорился.
- Спасибо вам, спасибо, - повторяю, - вам и всем братьям монастыря...
Спасибо, что сохранили наших детей!
- А теперь вы приехали их забрать, - он продолжает.
- Повезу их на родину, - говорю.
А он мне говорит: - а как вы их отличите, детей ваших?
- Что значит, как отличу? - спрашиваю - У вас же списки остались?!
- Нет, - говорит, - Нет никаких списков. Мы никаких списков не
составляли. А если бы их нашли, не дай бог?!
- Послушайте, - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без
них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все.
- Вы что ж, насильно их заберете?
- Почему насильно, я им все объясню...
- Они ничего не помнят, что вы им объясните?
- Что у них были другие родители, - говорю, - что они наши дети...
- Мы их давно уже считаем нашими детьми, - говорит.
- Но они наши дети!
- Докажите! - говорит.
- Есть у наших детей, - говорю, - одно отличие...
- Это наши дети! - говорит он жестко. - Никакой проверки я делать не позволю.
И встает. И я встаю. И чувствую, что за мной встает весь наш
многострадальный народ. И говорю веско: - а ну-ка, ведите меня к
детям.
- Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. - Но на меня не надейтесь.
Сами определите, где ваши дети. На глаз.
И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню.
И вижу я там много-много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных...
Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые
личики, румянец на щечках... сразу видно, с любовью к ним относятся.
Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне: - Ну, как вы
определите, где ваши дети, а где нет?
Молчу. Не знаю, что ему ответить.
А он мне говорит: - Если ребенок захочет, мы насильно держать не
будем. Обещаю вам, - и продолжает,... просит, - Родителей своих они не
помнят. Вместо их родителей - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь.
Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю: - как поживаешь, малыш?
А он мне по-польски отвечает: - здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю.
- У всех польские имена, - слышу я голос монаха. - Все говорят только
по-польски. Их дом здесь.
И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не
Читать далее...