Австрийский художник Карл Кронбергер (1841-1921) создал немало жанровых картин, но знаменитым его сделали портреты пожилых людей. Посмотрите, как прекрасны лица этих мужчин и женщин. Сколько достоинства, благородства и покоя в их глазах. Cтарость, которой невозможно не любоваться.

КОТЕНОК У НОГ

Я три жизни назад был обычным врачом,
Мои спутники - белый халат и простуда,
Запечатанный желтый конверт сургучем,
Семисвечник старинный  и томик Талмуда.
Но когда, как иголка и тонкая нить,
Дождь пронзал мое тело, то я, цепенея,
Из толпы слышал крики:- Еврея казнить!
И казнили. Привычно казнили еврея.
Кто-то пнул  сапогом в мой кровавый висок,
Обезглавленно тело скользуло у плахи,
И свернулся котенок у девичьих ног,
И взлетела душа моя маленькой птахой.

Я две жизни назад был сапожником дамским.
Мои спутники- гвоздь, молоток и апрель,
Целовал каждый вечер я детские глазки,
И под тихую песню качал колыбель.
И считал в небесах я смешные барашки,
Ждал обещанный Господом утренний гром,
А всевышний натачивал острую шашку,
И писал чёрной кровью на небе «погром».
Кто мои прокураторы? Кто мои судьи?
И по впалым щекам била плетью метель,
А я медленно падал с разорванной грудью
И пытался спасти от беды колыбель.
Я не чувствовал больше ни боли, ни страха,
Я не плакал, поскольку я плакать не мог.
И взлетела душа моя маленькой птахой,
И свернулся котенок у девичьих ног.

Жизнь назад я был просто кудрявым мальчишкой,
Скрипка плакала хрипло в неловких руках,
И читал старый Герц каждый вечер мне книжку,
Называя её непонятно Танах.
Только нет этой книги и старого Герца,
Я забыл эти запахи, вкус и цвета,
В моей жизни был дом. Синагога. Освенцим.
Дым из чёрной трубы. А потом пустота.
И когда я стал сажей, золою и прахом,
Серой пылью в скрещеньи забытых дорог,
То взлетела душа моя маленькой птахой,
И свернулся котенок у девичьих ног.

А сегодня я птица. И там меня кружит,
Где мелькают кометы в зрачках моих глаз.
Там летят в поднебесье еврейские души,
Чтобы снова родиться в стотысячный раз.
Там нет времени, края, лишь звёзды и ветер,
Там ждут серые камни и горный отрог,
Там играют в траве нерождённые дети,
Там свернулся котёнок у девичьих ног.
 

[650x434]

Ангел. Хранитель. Все знающий. К лету обещает снять шляпу, закрыть зонтик. Но не сложить крылья. Потому что Ангел — Хранитель…

Этот Петербургский Ангел находится в Измайловском саду, около Фонтанки. Автор скульптурки Роман Шустров посвятил ее старикам из своего детства, питерской интеллигенции тех лет. А скульптурка победила на симпозиуме городской скульптуры в 2012 году.

С тех пор поселился Ангел-Хранитель в этом саду. Читает томик любимых стихов. Ждет, когда надо будет охранять кого-то… Но защитить своего создателя он не смог…

14 мая в Санкт-Петербурге не стало скульптора Романа Шустрова. Он умер в Мариинской больнице, где был госпитализирован с двусторонней пневмонией, вызванной коронавирусом. 61 год был ему…

Роман создал множество замечательных скульптур из папье-маше. Он предпочитал называть своих кукол скульптурами. На самом деле, они были почти живые существа, со своими характерами, настроением, привычками.

[650x379]

[520x700]

Иван Алексеевич Владимиров (29 декабря 1869 (10 января 1870), Вильно, Российская империя — 14 декабря 1947, Ленинград, СССР) — российский, советский живописец и рисовальщик.
Именно его, чудом сохранившиеся зарисовки дают нам ясное и понятное понимание того, что из себя представлял большевистский переворот 1917-го года. Именно к этому времени (декабрю) российские города наводнили убийцы, душегубы, насильники и воры, выпущенные из тюрем по "революционной амнистии угнетённых царизмом людей". Хотя среди банды большевиков и своих душегубов было в избытке.
Владимиров всю жизнь рисовал, поэтому был принят в советскую милицию как рисовальщик портретов "разыскиваемых преступников". Именно в это время, ещё свободный от пропаганды большевистской диктатуры, он сделал ценнейшие и самые правдивые зарисовки пост-переворотного времени. Ну, а как ему самому удалось избежать смерти, прочтёте в конце.
Итак, в сегодняшнем посте — правдивое изображение ужасов Октябрьского переворота от непосредственного свидетеля событий.

Художник Александр Янута
 

  Картины Александра Януты узнаваемы всегда. Его выдают цвета, уверенное движение кистью, небольшие детали и интересные сюжеты. Ныне герою нашего статьи шестьдесят два года. Разносторонне одарённый и крайне «плодовитый» мастер, уроженец города Свердловска (ныне —Екатеринбурга), сегодня живёт и творит на Украине. В сфере его профессиональных, творческих интересов и навыков не только живопись, но и лепка, керамика и даже художественная ковка. Герои его произведений многочисленны и разнообразны, но более всего он тяготеет к жанровой живописи и натюрмортам.

"Прежде всего, я люблю заниматься живописью за то, что она не имеет границ совершенства и является абсолютно непостижимой вещью..."

Александр Янута

Цветы

[700x424]

•. В молодости надо делать то, что хочется, а в старости НЕ делать того, чего НЕ хочется.

•. Запомни три НЕ, — НЕ бояться, НЕ завидовать, НЕ ревновать. И ты всю жизнь будешь счастлива!

•. Под интеллигентностью я понимаю, главным образом, редчайшее врожденное умение — НЕ обременять собою окружающих.

Автор:  Переводчик Мирьям Нирман

О том, как короткая записка была куплена за 1,56 миллиона долларов

24 октября 2017 года на аукционе в Иерусалиме короткая записка Альберта Эйнштейна была куплена за полтора миллиона долларов. Это побило все рекорды, по такой цене в Израиле документы еще не продавались. Почему великий физик решил записать, что он думает о счастье?

Дело было в 1922 году. Год назад Эйнштейн закончил работу по теории фотоэффекта и получил за нее Нобелевскую премию. Вместо того, чтобы сразу отправиться в Стокгольм на церемонию награждения, он решил сначала посетить Японию, где остановился в знаменитом отеле «Империал». Однажды к нему заглянул посыльный, доставляющий почту. У великого физика не было местной валюты, поэтому он взял письменные принадлежности, лежавшие в номере, черкнул что-то и попросил посыльного любезно принять написанное вместо чаевых. «Сохраните это. Возможно, когда-нибудь это будет стоить денег».

И добавил: «Это должно послужить вам хорошим советом на всю жизнь».

Свое понимание счастья Эйнштейн выразил в одной строке:

«Спокойная и скромная жизнь приносит больше счастья, чем стремление к успеху, связанное с постоянным беспокойством».

[699x665]

Когда Елисей Мысин садится за фортепиано и из-под его пальцев начинает литься музыка, трудно поверить, что ему шесть лет. Он пока не достает ногами до педалей фортепиано, а высоту стула для него приходится увеличивать с помощью подушки. Однако талант и трудолюбие уже помогли ставропольскому вундеркинду завоевать высокую оценку профессионалов и любовь публики из разных уголков страны.

Пётр Ильич Чайковский "Старинная французская песенка".

Людвиг ван Бетховен "Экосез".

[660x440]

Будущий поэт Роберт Иванович Рождественский, чьё имя в Советском Союзе было известно всем и каждому, появился на свет в алтайской деревушке Косиха в июне 1932 года. При рождении его звали иначе – Роберт Станиславович Петкевич. Его родной отец Станислав Петкевич по национальности поляк. Он служил в НКВД. Мама Роберта Вера Фёдорова до войны работала директором местной школы. Параллельно она училась в медицинском вузе.

[700x464]

Японская фирма разрешила приносить кошек на работу, чтобы избавить сотрудников от стресса

Японцы известные трудоголики. Но правда, иногда это заканчивается тем, что люди просто «сгорают на работе». В одной из компаний страны Восходящего солнца задумались, как спасти своих сотрудников от частых стрессов. Придумали весьма необычный способ – напряжение им помогает снимать присутствие кошек в офисе.

[700x367]

Владимиру Николаевичу Губенко 86 лет. До 1941 года он жил в Бресте, но за два дня до начала Великой Отечественной войны уехал на лето к бабушке. Ему было девять лет. После войны Володя Губенко вернулся в Брест и слушал рассказы соседей и одноклассников о том, как жил город в годы нацистской оккупации.

Через много лет, уже выйдя на пенсию, Владимир Николаевич со школьным товарищем снова обошел весь город, восстанавливая в памяти события войны. Воспоминания пенсионер зарисовывал. На многих рисунках – брестское гетто, в котором в первый год войны уничтожили около 20 тысяч евреев.

Владимир Губенко у себя дома в Бресте

Потому что он, Бог, услышал молитву бабушки Розы.

Все сыновья, год или два спустя, вернулись из заключения живыми. Но не невредимыми. Они были очень крепкими и упрямыми — сыновья бабушки Розы — и не подписали ни одного обвинения в шпионаже и вредительстве, сколько их ни били на допросах. Они вернулись с широкими расплющенными носами, какие бывают у боксеров, с поломанными и неправильно сросшимися пальцами на руках, и вместо своих белых зубов, с какими их увезли, объявились дома со вставными металлическими, нестерпимо сверкавшими, когда они разжимали свои неровные, в заживших шрамах, губы.

Тогда, в ту ночь на субботу, я как зачарованный смотрел на огоньки на кончиках свечей в серебряных тяжелых подсвечниках. Эти огоньки, чуть колеблемые, отражались на выступах каждой виноградины в серебряных гроздьях, обвивавших подсвечники, и оттуда зайчиками играли в заполненных слезами до краев ресниц глазах женщин, плечом к плечу сидевших за столом и внимавших непонятным, но убедительным словам , которыми бабушка Роза просила у своего Бога помощи.

Потом они уехали, увезя детей. Уехали, когда их мужья вернулись и им больше ничто не угрожало. Но с тех пор они уже не стыдились бабушки и писали ей письма аккуратно.

А потом была война. Когда немцы заняли город, никто из бабушкиных сыновей не смог ее защитить. Они были в армии. И до невесток с внуками было не докричаться. Даже я с мамой, как назло, жили в то лето далеко от города и туда уже не вернулись.

Она погибла вместе с другими евреями, не успевшими или по старости не сумевшими убежать из города.

После войны, уже взрослым человеком, я заехал в этот город. Лично у меня там не оставалось ничего. Потянуло к местам, где прошло детство. А если не кривить душой — надеялся разыскать могилу бабушки Розы.

Военная крепость, где мы жили до войны, сгорела дотла. Вокруг пустых узких окон-бойниц на кирпичах были черные полосы копоти. На плацах, где когда-то солдаты учились рукопашному бою, росла дикая трава, и там паслись козы с репьями, застрявшими в бородах и на боках. Кое-где крепостные стены обвалились. Крепость не восстанавливали: она была бесполезной в условиях современной войны.

Сгорел и многоэтажный дом, в подвале которого жила бабушка Роза. Кирпичные стены с облупленной штукатуркой. Повисшие в воздухе лестничные марши. Скрученные, словно в конвульсии, железные балки перекрытий.

Но подвалы этого пожарища были обитаемы. Окошечки у самого тротуара были застеклены, и, нагнувшись, можно было разглядеть, что там, за стеклом, кто-то двигался.

Я уже ждал ее прихода с самого раннего утра, когда только открывал глаза. Вместе с бабушкой в нашу квартиру входил вкусный и сладкий аромат ее гостинцев.

Со мной она здоровалась на идише и требовала, чтобы я отвечал ей на этом языке.

— Стыдиться нечего родного языка… даже если твой папа коммунист и красный командир, — говорила она мне, подслеповато косясь на закрытую дверь в другую комнату, где, по ее предположению, не особенно торопился выйти к своей матери мой отец. — Если ты будешь отвечать мне на идише — получишь пряники, которые бабушка испекла своими руками, а если нет, то пусть тебе папа покупает гостинцы в советском магазине.

И я, по природе весьма ленивый, готовился к приходу бабушки как к экзамену, мучил маму вопросами, по сто раз повторял услышанные от нее слова, которые я собирался преподнести бабушке как сюрприз.

Идиш евреи называют «мамелошн» — языком мамы. Я его могу смело назвать «бобелошн» — языком бабушки. И для меня он связан с ароматом ванили и пряностей, который источали ее гостинцы. Для меня этот язык сладок и пахуч, и до сих пор, проходя мимо кондитерских и уловив ноздрями запах печенья, начинаю автоматически складывать в уме фразы на идише.

Иногда мама приводила меня в гости к бабушке и оставляла в ее подвале ночевать. Это случалось, когда моим родителям надо было куда-то отлучиться надолго из дому. Оставшись вдвоем, мы разговаривали только на идише, и я поражался — до чего красивым и благозвучным он становился в устах этой старенькой подслеповатой женщины.

Она не была националисткой. Боже упаси! Родной язык она упрямо сохраняла потому, что новая власть, которую она на дух не принимала, пыталась этот язык умертвить, выветрить из голов евреев. Она была религиозной, но берегла еврейские традиции не так уж по привычке, как из чувства сопротивления безбожному и безнравственному режиму, которому верой и правдой служили ее сыновья.

После выселений, реквизиций и конфискаций у бабушки ничего не осталось от прежнего имущества, кроме ветхой одежды, многократно перешитой и штопанной.

Ей также удалось сберечь два старых подсвечника. В них набожные евреи зажигают свечи по субботам. Эти подсвечники были из чистого серебра и матово лоснились, когда бабушка натирала их песком. Они были тонкой художественной работы: увиты по спирали гроздьями винограда и довольно тяжелые на вес — когда я был маленьким, еле удерживал в обеих руках. На самом верху каждый подсвечник был увенчан раскрытым бутоном розы. Тоже из литого серебра. В этот бутон бабушка вставляла оплывший огарок свечи и зажигала темный фитилек, головкой шпильки выковыряв его из застывшего парафина. Оба огарка в подсвечниках горели каплевидными язычками, вытягиваясь в темную ниточку копоти и покачиваясь, когда хлопала на лестнице дверь или наверху за подвальным окошком прогромыхивала на улице по булыжникам телега.

— Если бы не советская власть, этот дом принадлежал бы тебе.

— Зачем мне дом? — удивился я, не вынув изо рта палец, который старательно сосал. — Человеку достаточно одной комнаты. И в ней можно жить вдвоем и втроем — так веселее.

— Когда подрастешь — поймешь.

Бабушка выдернула мой палец изо рта, а мои губы вытерла носовым платком. Она повела меня дальше, но я все оборачивался на дом. Мне вдруг захотелось заглянуть вовнутрь, посмотреть, что там делают люди на всех трех этажах, которые могли бы быть в полном моем распоряжении, если б не советская власть.

Я попросил бабушку вернуться. Она печально показала мне не пальцем, а глазами на огромного милиционера с револьвером в черной кобуре на ремне, который стоял перед входом, как бы загораживая его.

— Туда нужен пропуск, — вздохнула бабушка. — А так не пропустят… если ты не коммунист. Мы с тобой оба, слава Богу, беспартийные.

— Я вырасту и стану коммунистом, — сказал я.

— Не спеши. Достаточно нам того, что твой папа коммунист.

Бабушка говорила правду. Сын «барыни» был коммунистом.

Во время революции ее выселили из зеленого дома с башенками, и с тех пор она ютилась в подвале многоэтажного дома. Ее комнатка с подслеповатым окошком у самого потолка, где виднелись лишь ноги прохожих, даже не была оклеена обоями, и стены были красные, по цвету кирпичей, из которых были сложены, с серыми цементными прожилками между кирпичами. Сейчас даже модно оклеивать стены обоями, имитирующими кирпичную кладку. В этом есть какое-то кокетничанье с бедностью. У бабушки были стены из реальных кирпичей. И бедность была без кокетства, реальной. Вдоль стен вились ржавые водопроводные трубы. Зимой кирпичи слезились от сырости, а бабушка кашляла, подолгу, со всхлипами в легких.

До революции она не имела понятия о бедности. Училась за границей, в Бельгии, и говорила по-французски с такой же легкостью и грациозностью, как и по-русски.

После революции она зарабатывала себе на пропитание частными уроками французского языка, которые давала детям новой элиты: бывших сапожников, ставших хозяевами в стране.

У нее было четыре сына, с которыми занимались бонны и гувернантки. Бабушка не только не знала, как пеленать ребенка, она не помнила ни одной колыбельной песни, потому

[660x427]

Когда я сказал моему отцу, что уезжаю в Израиль, он, отставной полковник артиллерии и коммунист, не выразил никаких чувств по этому поводу, а только наморщил гармошкой лоб, заморгал из-под сдвинутых седых бровей и спросил:

— С каких это пор ты стал евреем?

Я не нашелся, что ему ответить. Действительно, с каких пор? Весь советский образ жизни, да и немалые старания моего отца сделали все, чтобы изгнать из моей памяти даже намек на какое-нибудь национальное чувство.

 Мы живем в мире,
где похороны важнее покойника,
где свадьба важнее любви,
где внешность важнее ума.
Мы живем в культуре упаковки,
 презирающей содержимое.

Эдуардо Галеано

У каждого биография на роман

Не могу не написать о моем вчерашнем впечатлении от посещения мамы. Вы себе приблизительно можете вообразить этот контингент: — кто на кресле, кто в полной отключке, кто бодро ходит по коридорам не останавливаясь (это Женя-Марафон, полностью лишенная речи и мозгов, но с сильными ногами и внимательным доброжелательным взглядом черных глаз, так что хочется рассказать ей всю жизнь), кто вопит по-русски, матерясь отчаянно (это Иосиф, бывший директор школы в Магнитогорске)…