Мир Мандельштама — как Талмуд
АХ, ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ, НА УЛИЦЕ ТЕМНО…
Третьего января исполнилось 123 года со дня рождения Осипа Мандельштама.
«Сообщество еврейских критиков» Мандельштама не любит: поэт не раз довольно презрительно отзывался о затхлости еврейского мира, об архаичности иудаизма. Однако это лишь одна грань отношения Осипа Эмильевича к своим корням.
Разобраться с тем, каким же оно было на самом деле, Jewish.ru помог экскурсовод и писатель Леонид Видгоф.
— Мир Мандельштама чрезвычайно прочно связан своими нитями и темами, там нет ничего лишнего и случайного. Это кристалл, в котором одно взаимосвязано с другим. Поэтому разбираться придется сразу и со всем.
— И какую роль в этом мире играет еврейская тема?
— Еврейская тема входит в число ключевых в мире Мандельштама. «А почему вы не написали о еврейской теме в моей жизни? Ведь эта тема для меня очень важна», — сказал как-то Мандельштам литератору Поступальскому, который опубликовал статью о его творчестве. И действительно — это очень важная для него тема. Другое дело, что, как и все у Мандельштама, тема эта существует в его жизни в очень небанальном виде.
— Начинается все вполне традиционно. Мандельштам происходит из обыкновенной еврейской семьи.
— Да, он родился в еврейской семье в Варшаве, но когда ему было несколько месяцев, его увезли в Петербург. Детство Мандельштама прошло там. В Москву он впервые приехал, когда ему шел 26-й год. Свое детство он описал в книге «Шум времени». Там вообще о семье немало сказано. И, в частности, там есть глава «Книжный шкап», в которой он описывает ярусы книжного шкафа, который стоял в их доме. И, в сущности, по этим ярусам можно понять, как располагались культурные пласты жизни этой семьи. Еврейские книги лежали в самом низу, запыленные, в беспорядке. Мандельштам даже говорит, что не уверен, что вообще в них заглядывал. И хотя у него в детстве был учитель, который учил его ивриту и традиции, далеко он в этом обучении не продвинулся.
— Более того, судя по интонации «Шума времени», все это вызывало у него жуткое раздражение.
— Конечно. Он с явным неприятием относился ко всем этим непонятным словам и традициям. В большей степени это неприятие имело отношение к миру отца, к отцовскому наследию. Отец был купцом, торговал кожей. Мир отца был для Мандельштама в его детстве и юности более далеким и непонятным, чем мир матери. От матери шла русская культура, связанная с Петербургом, с Пушкиным, с книгами. Главное, что это был мир Петербурга — торжественный, имперский, мир красоты и гармонии, античности, преобразованной в петербургской архитектуре, европейской культуры. Отец же даже говорил странно. Сам он происходил из местечка, учился на раввина, уехал в Германию, где продолжил свое образование. То есть отец был человеком, который говорил на какой-то смеси идиша и немецкого, мыслил как-то иначе. Поэтому мир отца был маленькому Иосифу совершенно непонятен.
— Судя по всему, мир отца внушал ему еще и ужас. В том же «Шуме времени» он рассказывает о визите к бабушке с дедушкой. И там он, кажется, по-настоящему испугался.
— Совершенно верно. Старики, которых он описывает, принадлежат к абсолютно чужому для него миру. Дедушка, который пытался быть добрым, но совершенно этого не умел, бабушка, которая не знала ни слова по-русски. А потом дедушка достал из шкафа талес, накинул на внука и предложил вместе помолиться. Можете себе представить, какое впечатление это произвело на ребенка. А надо понимать, что Мандельштам был и в зрелые годы исключительно впечатлительным и эмоциональным человеком. Дедушка, конечно, тоже совершенно не обрадовался тому, что внук не понял, что с ним пытаются сделать. И дальше Мандельштам пишет: «На выручку подоспела мать». Мать здесь представляет и мир русской культуры, который спасает будущего поэта. Мы видим желание бежать оттуда как можно быстрее.
— То есть для Мандельштама в детстве и юности это выбор между красивым, изысканным и понятным и архаичным, непонятным и оттого пугающим?
— Безусловно. Но проблема осложняется тем, что, при всем желании от этого уйти, Мандельштам все больше чувствует, что этот глубинный слой в нем есть, он с ним связан и расстаться с ним не может. И этот мотив тоже присутствует в «Шуме времени». Ведь он пишет, что под миражом Петербурга существует «хаос иудейский». Для нас это звучит дико и непонятно. Но Мандельштам видел именно так. Здесь надо понимать, что Мандельштам ученик Тютчева. А у Тютчева один из очень важных мотивов — мотив ночного хаоса. Он говорит, что дневной мир, который мы воспринимаем как гармоничный и понятный, на самом деле лишь миф, покров. А глубинный пласт человеческого существования — вовсе не гармония, вовсе не понятный мир. Дневной мир — лишь покров, а под ним шевелится хаос. И Мандельштам вслед за Тютчевым видит в Петербурге мираж, который скрывает хаос.
— Но почему хаос иудейский?
— Мне кажется, что здесь Мандельштам говорит о том, что есть мир стройности, мир классицизма, мир европейской культуры — очевидный и понятный в хорошем
Читать далее...