Русское общество, долгие годы спавшее глубоким политическим сном, неожиданно пришло в движение. Причем речь идет не столько об активности городской интеллигенции, сколько о действительно широком "народном" движении, охватившем самые разные социальные слои. Уже поверхностного взгляда будет достаточно, чтобы разглядеть религиозную природу этого движения.
Даже у людей, склонных в обычных обстоятельствах к рациональному поведению и рассуждению, в нынешних условиях способность критически осмысливать происходящее оказалась существенно снижена. "Крым наш" - это не столько политический лозунг, сколько символ веры. Религиозное, однако, не значит церковное, и, тем более, христианское. Скорее, наоборот, "евразийство", получившее статус официальной идеологии в России, генетически связано с русским большевизмом, глубоко враждебным христианству. Свою родословную "евразийцы" ведут не от русских святых, а от "бесов" Достоевского. Это третья и последняя стадия эволюции большевизма, на которой происходит его полное и окончательное разложение.
Генезис русского большевизма
Религиозная природа большевизма, его глубинная связь с православием и укорененность в русской культуре не были секретом еще в начале XX века - по сути, "Вехи" были написаны именно об этом. Перефразируя Ленина, можно сказать, что существуют "три источника, три составные части" большевизма: "западничество" и "славянофильство", как два основных направления русских интеллектуальных поисков середины XIX века, и православная религиозная традиция, ставшая той "чувственной подкладкой", которая помогла соединить вместе то, что, казалось бы, соединено быть не может никогда.
В середине XIX века русская духовная жизнь оказалась в кризисе, во многом напоминающем сегодняшний интеллектуальный раздрай. С одной стороны, подошел к завершению петровский, "ученический" период развития Империи и резко выросло самосознание русских элит. Ментальная зависимость от Европы, которая в течение предыдущих полутора веков воспринималась как естественная и необходимая, вдруг стала тяготить Россию, уже тогда "встающую с колен". С другой стороны, именно в этот период, как назло, Европа, хоть и объятая пламенем революций резко ускорила экономический рост, входя в завершающую фазу промышленной революции.
В этих обстоятельствах верхушка русского общества разделилась на два глубоко враждебных друг другу лагеря: "западников", которые считали, что Россию следует немедленно переиначить на европейский лад, и "славянофилов", которые полагали, что России надо порвать с Европой и вернуться к "допетровским" ценностям. Надо особо подчеркнуть, что в этом не было ничего специфически русского.
Английский историк Арнольд Тойнби писал по этому поводу, что в любом отсталом обществе, которому нужно противостоять более сильному в военном и экономическом отношении противнику, возникает два течения: "иродианство" - ратующее за копирование институтов более удачливых соседей, и "зелотизм" - призывающее к глухой изоляции ради сохранения традиционного уклада. По мнению Тойнби, ни то, ни другое течение не могут привести общество к успеху, потому что оба они лишены настоящего творческого начала.
Пока шел этот великий спор в элитах, Россия "отыгрывалась" на тогдашнем "больном человеке Европы" - Турции. Запад и тогда не радовал разнообразием своей политики, оказывая всяческую поддержку "больному человеку" с единственной целью - не допустить усиления влияния России в регионе. Если сравнивать теперешнюю ситуацию с тем, что случилось сто пятьдесят лет назад, после того, как Россия зашла слишком далеко в своих мечтах о новом справедливом европейском порядке, то можно прийти к выводу, что сейчас все не так уж и плохо - поражение в Крымской войне было сокрушительным. Но в то же время, оно имело отрезвляющий характер для элит и временно сделало спор "западников" и "славянофилов" не актуальным.
Реформы, спровоцированные Крымской войной, породили народничество - то есть привели в движение огромные людские массы, которые быстро поглотили тот ничтожно маленький мыслящий класс, внутри которого шла рубка между "западниками" и "славянофилами". Народническое движение растворило в себе и тех, и других, создав идеологический оксюморон - охранителя-модернизатора на православной чувственной подкладке. Следующей исторической производной от народничества стал большевизм - сектантское политическое течение, странным образом сочетавшее в себе радикальное западничество с не менее радикальным изоляционизмом. Большевизм, с одной стороны, вырвал Россию из Европы, а с другой - провел самую мощную и самую массовую европеизацию России со времен Петра I.
У большевизма оказался огромный модернизационный потенциал. Возможно в "большевизации" России кроется разгадка тайны потерянной "русской реформации". Большевик - это светский "православный реформатор", поэтому нет ничего удивительного в том, что столетие спустя большевизм был так легко конвертирован обратно в, казалось бы, совершенно враждебное ему православие. Тем, кого сегодня называют в
Читать далее...