Она, прикинувшись овцой,
Продает за деньги
Свое же собственное тело.
И страх с годами потеряв,
О других глаголет то же смело.

И темными ночами вновь обманом
Постороннего отняв,
Будто в любви – объятьях страстных,
В пролете только лишь сама,
Так как питает собой сотни властных.

И госпожой себя считая,
Тянет одеяло на себя,
Пытается качать права.
А по итогу, сама не представляет –
Правят ей они, а сама давно мертва.

И эти развращенные желанья –
В ней их невежество в ответ,
А тот, кто предан был, отвергнут,
Но пытался все исправить –
Будет кричать ей: «Сука» в след.

И вновь заключит
В свои крепкие объятия
Очередной ее «герой».
Сорвет невежественно платье
И на утро сошлет безжалостно в отстой.

И на землю кинет уж увядший,
Сорванный ненужный никому цветок.
Да и сам цветок, мертв и прост,
Старается привлечь напрасно,
Ведь его смысл не глубок…

Когда колокола ровно двенадцать отбивая,
Замрут от прекращения движения звонаря,
Откроются врата. И на пороге Ада, Рая,
Замирая, поднимутся очей неотразимых длинные ресницы.
В открытое окно стаей ворвутся светлые птицы.

И недвижимое тело спокойное, спазмами страданий более не искаженное,
Страх отпустившее и горесть поражений и побед,
Отдав все силы. И лицо одухотворенное.
Не дрогнет мышца или сухожилие. Замер стук сердца, его нет.
И упадет недвижимый годами на пол со стены портрет.

Не напрягутся тончайшие складки лба
От дум и носогубные от улыбки.
Не дрогнут годами раздраженные межбровные,
Собирая воедино важных мыслей, слов обрывки.
Не вспоминая более большие, малые ошибки.

Расправятся по лицу всему мимические морщины.
И пришедшие, собравшиеся вдруг
Поставят на стол наполненные до краев старинные кувшины.
Лицо обожествленное расслабленно теперь спокойно.
Душе изнеможенной, летами искривленной скомандуют внезапно : «Вольно!».

Потеряют голова и сердце тревожащую долгими годами боль,
И добравшись до родной обитель, на века останусь наконец с тобой…

***
А жизнь без боли –
Это существование рядом с Сатаной.
Жизнь в постоянной радости –
Верный знак – что сам себя убил, что не живой…

Не идет тебе строгий классический костюм,
Зачем тебя в него она одевает?
Не подходит тебе серьезность и напыщенность,
Но на ее лице улыбки никогда не бывает.

Помню постоянно тебя радужным.
Кого же она сделала из тебя?! Надо же!
Ты был завсегда таким позитивным
Как стал настолько ядовитым, противным?!

Растоптала сердце злостью,
Остались только кожа да кости!
Здоровье дальше губит!
Нет, тебя не любит…

Мелочным, меркантильным,
Какой является, тебя сделала,
Иссушив.
Сок выжав до последней капли
Из зрелого чистого спелого
Гнилой плод сделала!

Заставила разочароваться
В настоящем всем, руки опустив, сдаться.
Губит твой род, пытаясь глупостью наградить.
Понимаю, почему более не умеешь любить…

Пересели их для спокойствия в страну другую,
Здесь не укрыться более от бури.
Поодаль от мест, где обезумев, посторонние втоптали в грязь
Все светлое, духовное, над бедами народными смеясь.

Им инородна жизнь, и золото гребя лопатой,
Абсурд вещая повсеместно, причастием к чему-то важному поддатые,
Им не свойственны людские чувства. Лишь власть, террор
Целью преследуя, помутняют наглый взор.

Грядущий сон нарушив браво,
Лик Сатаны провозглашая, не найти на них управы.
На стыке двух эпох, на стыке перемен
Стремясь к безглавой власти, тиранят в рабский плен.

Но за финансы не купить чистую для сознания жизнь,
Лишь на могиле богаче, здоровее крест.
Да только выгонят духом белые иные
На тысячи лет из этих мест.

И не купить полезный, здравый сон.
А тот, в могиле кто крепко будет спать,
Лет на четыреста знать будет наперед,
Что отстаивать и кого спасать.

Гудит вдали предсмертный миг,
И пули свистом вознесут
К голубому небосводу гулкий крик
К тому, кто правит свыше наяву.

И встанут танки,
Когда стон
Тысячей с неба
Свергнет грозы,
На века
Оглушая,
Ослепляя тех,
Чей смертный приговор
На лицах непричастных
Вызвал страх и слезы!

И время, и правительство
Значения, смысла не имеют,
Лишь только жизнь…
И пострадает и заплатит тот,
Кто тронуть неприкосновенное посмеет…

Исполнители скверных намерений послушные,
Заранее готовя почвы малодушные,
Веря всему, от дьявола что получали,
Семя насилия, предательства в себе зачали.

Яростно заключая отмеченных в железные оковы,
Вынашивая план, до последнего на все готовы.
За низменное неистовое наслаждение,
Истязать жертву согласны за хорошее вознаграждение.

С улыбкой беса беспощадно издеваясь,
Змеей по стану хрупкому ядовитой извиваясь,
Охватив крепко руки, сжав в объятия,
Пригрели в недрах демона-приятеля.

И измываясь над онемевшим телом,
Лепеча вздор, вглубь запустят руки смело.
Слагая вымышленный сказ, порочной подлой гнусной шуткой
В подсознании воплотят плод жуткий…

Они следом усердно будут бег ускорять,
За материю – свыше наказ выполнять,
Пытаясь забрать в зыбкие прочные сети,
Стараясь во тьму утащить в лунном свете.
Они темп прибавлять будут безоговорочно,
Докладывать более в пунктах переговорочных.
На каждом шагу, льстя, ближе тянуть
Пред тем, как вонзить ножа лезвие в грудь.
А далее?
На середине пути, когда внезапно замирая,
Видя, нет ни начала, ни конца, ни края.
Внимая голос тишины в бездонную тьму:
«Не продавай!
Не предавай!
Красоту,
Чистоту.»






"... . Дед умер 18.06.16 г ~ 13:00 - 14:00
К шоколаду тогда подходила ~ 16:00, мама позвонила, сказала ее из Кукуштана забирать надо, везти до. Папа пиво выпил, ехатт не мог.
Стала С звонить, чтоб забирал меня и пошла в обратном направлении на предыдущую остановку. ..."

Все в доме том напоминает детство
И малышей, живущих раньше по соседству.
На окнах занавески, ветхий прабабушкин сундук,
С гирями часов старинных стук.

Ковры цветные, вручную плетеные дорожки,
Расшитая крестом наволочка на подушке,
Рассыпанный по столу письменному трубочный табак,
Качели древние, меж деревьев рослых натянутый гамак.

В буфете сервизы вековые, что дарились маме,
Запах родной костров, топленой бани.
Рожь в поле чистом и открытые просторы,
Лесная земляника на руке, зелень высокогорий.

И хочется остаться, замедлить бегство,
И сохранить на поколения вперед это наследство.
Лишь время повернуть назад не существует средства.
Все здесь напоминает детство.

Мотивы летние,
И в природы звуках не переставая тонут
Волшебные мгновения
И с собой зовут погрузиться
В безмолвный мирный омут.
Невозмутимое жужжание у цветка шмеля,
Еле заметно колыхание воды спокойной
Чистого ручья.
Редкий зверек шорохом лишним отзовется,
И встрепенутся
Выразительные крылья бабочки,
Что у колодца вьется.
Мелодичные трели соловья,
И безмятежный природы сон,
Убаюкивая взоры,
Вторит лучистому недвижимому небу
В унисон.