[показать]Писатель-юморист, соавтор «Ну, погоди!» Александр КУРЛЯНДСКИЙ: «На вопрос зрителей, съест ли когда-нибудь Волк Зайца, Хайт ответил: «Пока хотят кушать авторы мультфильма, он будет жить».
[340x255]I
Ребенком я какое-то время прожил в деревне и хорошо помню одно из тогдашних своих впечатлений: я ходил в школу в соседнюю деревню по проселочной дороге, вьющейся среди полей, и по пути видел на горизонте высокую трубу какой-то спешно построенной фабрики, скорее всего выпускавшей военную продукцию — ведь тогда шла война. Она изрыгала густой бурый дым, пачкавший небосвод. Всякий раз, когда я видел это зрелище, у меня возникало острое ощущение неправильности происходящего: люди не должны пачкать небо. Не знаю, существовала ли уже тогда экологическая наука: даже если и так, я о ней и слыхом не слыхал. Тем не менее вид «загрязненного» неба меня оскорблял. Мне казалось, что люди в чем-то виноваты, что они губят нечто важное, по своему капризу нарушая естественный порядок вещей, и что это не пройдет безнаказанным. Конечно, мое отвращение имело в основном эстетическую природу: я тогда ничего не знал о токсичных выбросах, которые когда-нибудь уничтожат наши леса, погубят дичь и будут вредить здоровью людей.
Если бы человек, живший в Средневековье, вдруг — скажем, во время охоты — увидел нечто подобное на горизонте, он счел бы это делом рук дьявола, упал бы на колени и молил бога спасти его самого и его близких.
III
Время от времени у меня появляется возможность побеседовать с западными интеллектуалами, посещающими нашу страну и решающими включить в программу поездки визит к диссиденту, — кто-то из подлинного интереса или желания понять и выразить солидарность, другие из простого любопытства. Диссиденты, наряду с памятниками готической и барочной архитектуры, — очевидно единственное, что может заинтересовать туриста в нашей однообразно тоскливой атмосфере. Эти беседы как правило поучительны: я многое узнаю и начинаю понимать. Чаще всего мне задают такие вопросы: Неужели вы считаете, что действительно способны что-то изменить – ведь вас так мало и никакого влияния у вас нет? Вы против социализма или просто хотите его усовершенствовать? Вы осуждаете или поддерживаете размещение в Западной Европе «Першингов-2» и крылатых ракет? Что мы можем для вас сделать? Что побуждает вас поступать так, как вы поступаете, ведь все это приносит вам лишь преследование, тюрьму и никаких заметных результатов? Хотите ли вы, чтобы в вашей стране снова утвердился капитализм?
Эти вопросы порождены добрыми побуждениями, желанием понять нас и показывают, что те, кто их задает, не равнодушны к тому, каким стал и каким будет наш мир.
Юрий Белов родился 31 июля 1930 в г Ржев, Калининской области.В 1955 году Юрий Белов окончил ВГИК (мастерская Б. Бибикова и О. Пыжовой) и стал актером Театра-студии киноактера.
Надежда РУМЯНЦЕВА: «Я с ним много училась. Я пришла на третий курс во ВГИК к своему же педагогу Ольге Ивановне Пыжовой из ГИТИСа. Первый человек, который меня встретил вот такой вот улыбкой — был Юра Белов. Впечатление, которое всю свою жизнь я несу о Юре — это было огромное море доброты. Потом, он был, конечно, безумно смешной и очень обаятельный человек».Читать далее
Некоторых испугало (а некоторых, понятное дело, обнадежило) сообщение «Интерфакса» о грядущем появлении в России «Основ государственной культурной политики» — документа, регламентирующего духовную жизнь общества. Копья ломаются вокруг следующей цитаты.
СИЛА БЕССИЛЬНЫХ
[215]
1.
По восточной Европе бродит призрак, который на Западе называют «диссидентство».
Этот призрак — не порождение небес. Он органично присущ системе, которая в нынешней фазе своего исторического развития уже давно не опирается, а по ряду причин и не может опираться на неприкрытое и жестокое беззаконие власти, исключающее любое проявление нонконформизма. А с другой стороны, эта система настолько политически инертна, что фактически не допускает никакого протеста в своих официальных структурах.
Кто же, собственно, они, эти так называемые «диссиденты»? На чем основана их позиция и в чем ее суть? В чем суть «независимых инициатив», объединяющих диссидентов, и насколько реальны шансы у этих инициатив? Уместно ли употреблять применительно к их деятельности понятие «оппозиция»? Если да, то чем, собственно, такая «оппозиция» — в рамках этой системы — является, каким образом действует, какую роль в обществе играет, на что надеется и на что может надеяться? Под силу ли вообще диссидентам — как людям, которые находятся вне всяких властных структур в положении своего рода «полуграждан», — каким-либо образом влиять на общество и общественную систему? Могут ли они вобще что-либо изменить?
[216]
Думаю, что разговор об этих вопросах — разговор о возможностях «бессильных» — лучше всего начать с анализа своеобразия власти, в условиях которой эти «бессильные» действуют.
2.
Наша система чаще всего характеризуется как диктатура, точнее, диктатура политической бюрократии над нивелированным обществом.
Опасаюсь, что само это определение — при всей своей кажущейся простоте — скорее затемняет, чем проясняет истинный характер власти в этой системе. С чем же у нас все-таки связывается понятие «диктатура»?
Я сказал бы, что в нашем сознании оно традиционно связывается с представлением о сравнительно небольшой группе лиц, которая в какой-либо стране насильственно захватывает власть над большей частью общества, открыто утверждает свою власть с помощью определенных рычагов силы, которыми она располагает; в социальном плане эту группу лиц довольно легко можно отделить от подчиненного большинства. «Традиционное», или «классическое», представление о диктатуре включает в себя предположение о ее временности, исторической эфемерности и неустойчивости; ее существование обычно тесно связывается с жизнью лиц, которые ее утвердили; эта зависимость чаще носит локальные размеры и характер, и, несмотря на то что такая диктатура узаконивает ту или иную идеологию, опору для себя она находит прежде всего в численности и вооруженности своих армии и полиции. При этом главную угрозу для себя она видит в том, как бы не появился кто-то, кто окажется в этом плане оснащенным лучше и кто свергнет господствующую группировку.
Думаю, что даже поверхностного взгляда достаточно, чтобы убедиться, что система, в которой мы живем, с такой «классической» диктатурой имеет совсем мало общего:
[217]
1) она не является локализованной, а, напротив, охватывает огромный блок государств, подчиненных одной из двух современных супердержав. И хотя она, естественно, имеет различные исторические и региональные особенности, проявление их заметно ограничено рамками того, что объединяет государственный блок по всей его территории: она не только во всех этих странах основана на одних и тех же принципах и однотипно структурирована (а именно способом, навязанным господствующей сверхдержавой), но более того, везде опутана сетью органов манипулирования великодержавного центра и тотально подчинена его интересам. Это обстоятельство — в безысходном мире ядерного равновесия сверхдержав — придает ей, в сравнении с «классическими» диктатурами, большую внешнюю стабильность: множество локальных кризисов, которые в изолированном государстве вызвали бы крушение системы, здесь могут устраняться силовым нажимом остальной части блока;
Продолжение
Этот принцип оформился в конце Второй мировой войны в результате неожиданного и необъяснимого сговора демократов с коммунистами и в дальнейшем эволюционировал до самого «горького конца» и был наконец преодолен впервые за долгие десятилетия именно Хартией-77: все, кто солидаризировался с ней, тем самым взаимно поручившись за свою свободу, вновь стали равноправными партнерами; это не столько «коалиция» коммунистов с некоторыми некоммунистами — в этом не было бы ничего исторически нового и чрезвычайного в морально-политическом плане — сколько содружество, которое ни от кого априорно не отгораживается и никому априорно не отдает предпочтения. В этой-то атмосфере и возникла Хартия-77. Кто мог ожидать, что преследование одной или двух малоизвестных рок-групп будет иметь столь крупные политические последствия?
Думаю, что история возникновения Хартии-77 хорошо иллюстрирует то, что я уже показал в предыдущих рассуждениях: что специфической средой и источником многих движений, которые мучительно приобретают политический опыт, в условиях посттоталитарной системы не являются события непосредственно политические или же конфронтация различных явно политических сил и концепций, а что эти движения в большинстве случаев возникают на совершенно иной почве: в какой-то более широкой области «до-политической», где противостоят «жизнь во лжи» и «жизнь в правде», то есть притязания посттоталитарной системы и подлинные интенции жизни. Эти подлинные жизненные интенции могут иметь, естественно, самую различную форму: в одном случае это элементарные материальные, социальные или сословные интересы, в другом — определенные [247] духовные запросы или основополагающие экзистенциальные потребности, среди которых — желание человека жить по-сво- ему и достойно. Политический характер этой конфронтации, стало быть, исходит никак не из прирожденной «политичности» пробивающихся интенций, а просто из того, что коль уж посттоталитарная система, основанная на комплексном манипулировании человеком, на него как таковая обречена, то каждое свободное человеческое действие или проявление, каждая попытка «жизни в правде» обязательно являет собой угрозу системе, а следовательно, становится политикой par excellence. Политическое обособление акций и движений, возникших на этой «до-политической» почве, назревает и происходит уже во вторую очередь как побочное следствие возможных конфронтации; но эти обособления мы никогда не обнаружим у их истоков как пункт программы, проекта или как начальный стимул.
Продолжение
Он коренится, разумеется, глубже, в специфической внутренней природе «диссидентской» позиции: принцип насильственной смены системы (а любое сопротивление, в сущности, на такую смену направлено) является и должен быть ей органически чужд уже как таковой, потому что делает ставку на насилие. (В принципе мы можем принять его лишь как неизбежное зло исключительно в экстремальных ситуациях, когда прямому насилию невозможно противостоять иначе, как насилием, и когда отказ от него означал бы поддержку насилия; вспомним, например, близорукость европейского пацифизма как один из факторов, который подготовил почву для возникновения второй мировой войны.) Это вытекает из уже упомянутого неприятия того типа мышления, который основан на допуске, что поистине важные преобразования в обществе возможны единственно в форме замены системы или смены правительства (каким угодно способом) и что эти так называемые «принципиальные» изменения оправдывают принесение им в жертву «менее принципиального», то есть человеческие жизни. Забота о собственной теоретической концепции в данном случае перевешивает заботу о конкретной человеческой жизни; в этом-то и коренится потенциальная опасность нового порабощения человека. «Диссидентским движениям» присущ, как я уже пытался показать, совершенно иной взгляд, воспринимающий смену системы как нечто поверхностное, вторичное, что само по себе еще ничего не гарантирует. Поворот от абстрактного политического видения будущего к [278] конкретному человеку и к действенной защите его «здесь и сейчас» совершенно логично ведет к нарастанию противодействия любому насилию, совершаемому «во имя лучшего будущего», и к глубокому неверию в то, что насильно завоеванное будущее может быть действительно лучше, что на его характере не отпечатаются те роковые средства, которыми оно было завоевано. Речь в данном случае идет не о каком-то консерватизме или так называемой политической «умеренности»: «диссидентские движения» не отдают предпочтения идее насильственного политического переворота не потому, что для них такое решение было бы слишком радикальным, а, наоборот, потому, что оно для них недостаточно радикально. Проблема, о которой идет речь, коренится, таким образом, глубже, чем в сферах, где вопросы решаются незначительными преобразованиями в правительстве или структуре системы. (Некоторые люди, следующие классическим марксистским схемам XIX века, воспринимают нашу систему как господство класса эксплуататоров над классом эксплуатируемых и, исходя из постулата, согласно которому эксплуататоры добровольно своей власти не отдадут, видят единственный выход в революции, способной смести господствующий класс. Этим людям такие вещи, как борьба за права человека, конечно, неизбежно кажутся сплошным пустословием, а значит — легковесными, оппортунистическими и обманывающими общество сомнительным тезисом, что с эксплуататорами можно договориться по-хорошему, на основе их же лживой законности. Между тем не видя вокруг никого, кто бы был готов осуществить революцию, они впадают в разочарование, скепсис, пассивность и, наконец, в апатию, а это именно то, что нужно системе. Вот наглядный пример того, на какой ложный путь может завести механическое приспособление идеологических шаблонов, взятых из другого мира и из других времен, к условиям посттоталитарного общества.)
Окончание
[307]
Структуры эти должны быть оформлены не в виде органов или институтов — никоим образом, — но в виде сообществ. Эти структуры, безусловно, должны утверждать свой авторитет не на давно отживших традициях (как, например, традиционные массовые политические партии), а на своем конкретном подходе к ситуации. Статичному нагромождению заформализо- ванных организаций предпочтительнее организации, возникающие ad hoc, ставящие конкретные цели и сходящие со сцены после их достижения.
Авторитет лидеров должен был бы определяться их личными достоинствами и отношением окружающих, а ни в коем случае не номенклатурным положением; они должны были бы пользоваться большим личным доверием и обладать основанными на нем полномочиями; только так можно преодолеть «классическую» беспомощность традиционных демократических организаций, которые часто кажутся основанными скорее на взаимном недоверии, чем на доверии, и скорее на коллективной безответственности, чем на ответственности; только этим — полной экзистенциальной взаимоответственностью каждого члена сообщества, — по-видимому, и можно создать надежную преграду «крадущейся тоталитаризации». Эти структуры должны были бы возникать, разумеется, снизу, как следствие подлинно общественной «самоорганизации», должны были бы руководствоваться реальными потребностями, из которых они возникли и с исчезновением которых они и сами должны были бы исчезать. Они должны бы иметь самые многообразные и извне минимально регулируемые принципы внутреннего построения; решающим критерием этой «самоорганизации» должна была быть ее «актуальность», а ни в коем случае не голая норма. На этом принципе многообразных изменчивых взаимодействий, столь динамично возникающих и исчезающих, но при этом руководствующихся актуальной целесообразностью и [308] объединенных человеческими связями организмов, политическая жизнь и должна бы основываться, а также деятельность экономическая. Я хотел бы выделить здесь принцип самоуправления, который единственно, по-видимому, может обеспечить то, о чем мечтали все теоретики социализма, а именно реальное (т. е. неформальное) участие трудящихся в решении хозяйственных проблем и чувство реальной ответственности за результаты совместного труда. Принцип контроля и дисциплины должен бы вытесняться спонтанным человеческим самоконтролем и самодисциплиной.
[показать]
[показать]
Львовская улочка
>>>
|
В связи с моим новым аватаром общественность одолевает вопросами - кто такие жидобандеровцы? Сейчас расскажу.
Они гнездятся по всей Украине, но водятся и за ее пределами. Очень много жидобандер в Одессе (надавно они захватили Привоз и устроили русофобский музыкальный флешмоб), Умани и на западе Украины. Жидобандеровцы дружат с американобандеровцами, кацапобандеровцами, татаробандеровцами, грузинобандеровцами, евробандеровцами, афробандеровцами и даже - с обычными бандеровцами.
У жидобандеровцев на голове есть, согласно традиции, ермолка и два еврейских народных чуба (они же - козацкие пейсы). Жидобандеровки выпекают мацу, варят бульон с кнейдлах, фаршируют гефилте фиш. A потом вешают на верёвках для белья трёх-четырёх москалей, которые обычно собираются на запаx. Вокруг гирлянды из висящих москалей жидобандеры танцуют "Хава-Нагилу" под сопровождение бандуры.
Один из наших главарей - Беня Коломойский
Жидобандеровцы едят ещё вареники, колбасу и кошерное сало, разнообразя на Песах едy кровью москальских младенцев. Когда заканчивается свежая еда, жидобандеры достают баночку тушёнки из русскоязычного патриота. Мы только это и едим, а как же? На Пурим же каждый уважающий себя жидобандера обязан напиться так, чтобы не отличaть Яроша от Фирташа.
[показать]
[показать]Министр юстиции Павел Петренко заявил, что украинский бюджет в 2013 году из-за коррупции предыдущей власти недополучил 300 млрд грн.