КОРОВЬИ ЛЕПЁШКИ

Когда приезжаем навестить маму, обычно после застолья она собирает оставшийся хлеб, аккуратно разрезает на кубики и складывает на противень в духовку.
На мой вопрос, зачем она это делает, сухариков уже накопилось два небольших мешочка, мама отвечает:

-А как же иначе. Ведь это же хлеб, ребятки! Как же его выбрасывать?
В этот раз я предложил вынести сухарики в кормушку для птиц. Мама посмотрела на меня строго и ответила, что выносить пока не нужно. Она сухарики с куриным бульоном кушает, и это очень вкусно.

-Не обижайся сынок, - продолжила мама, - ваше поколение не испытало ни войны, ни настоящего голода. Потому у вас и отношение к еде и хлебу такое, как бы сказать, поверхностное и неуважительное. Если хочешь, расскажу, как мы после войны голодали.

Я утвердительно кивнул, и мама, пригорюнившись, начала рассказывать.

-Голод в начале тридцатых годов по малолетству я не помню. Да и родители говорили, не был он таким страшным, как на Украине и в центральных областях. Опять же, у нас тогда не пшеницу выращивали, а ячмень, овёс, рожь, а они в наших краях росли хорошо. А к тому же ещё и картошка, и овощи с огорода.

Очень страшный голод в деревне в сорок седьмом году случился. Во время войны тоже голодно было, но всё-таки не так. На картошке, капусте, свекле, моркови, репе хоть как-то тянулись.

Из войны колхоз совсем нищим вышел. Лошадей почти не осталось, только выбракованные военной комиссией, а без них что сделаешь. Ни тракторов, ни машин тогда не было. Всё на лошадях. Опять же, кому работать? Одни женщины и дети в колхозе.

В сорок шестом году почти повсеместно неурожай случился, а в нашем колхозе особенно. На трудодни даже сена не выдавали, не говоря уже об остальном.

В сорок седьмом году я закончила в Кирове медицинское училище и была направлена фельдшером в Берёзовский сельсовет. В наш же Даровской район, но только далеко от нашей деревни, почти шестьдесят километров.
Перед работой разрешили заехать домой на несколько дней. Обстановка дома удручающая. Мама с утра до ночи на работах в колхозе, отец после возвращения из армии до конца ещё не оправился от болезни, ходил с палочкой, еле-еле, но и его в колхоз при конюшне пристроили. Младшие сёстры и брат дома по хозяйству. На них и огород, и корова, и курицы, а они даже не подростки – младшие школьники.
Несколько дней я помогала по хозяйству, время мгновенно пролетело. Уже нужно в Берёзовку собираться.

Подъёмных тогда не давали. А деньги, последнюю стипендию, почти все на подарки родителям и младшим детям потратила. Завтра уже нужно ехать, а мне в дорогу даже собрать нечего. Овощи ещё не выросли, а запасов уже нет.

Мама в обед прошла по деревне, еле удалось на другом конце, у Мальцевых, два стакана овсяной муки выпросить. Брат сходил в луга, принёс корзину цветов клевера и лебеды. Размололи лебеду и клевер, с одним стаканом муки перемешали и в печке напекли что-то вроде оладушек. Может быть, штук двадцать получилось. Мама детишкам по колобку дала, мне, себе и отцу тоже. Остальные завернула в тряпицу и в узелок сложила.

На дорогу наказала:

-Ты, девка, сразу-то колоба все не съешь, кто знает, как там с едой-то будет. А мучицу овсяную, что в кулёчке лежит, водой заваривай. На кружку столовую ложку в самый раз будет, и сольцы чуток. Авось до зарплаты дотянешь.

Утром добралась я пешочком до Даровского. Пришла в райздрав за назначением. Там на меня смотрят, понять не могут, что за чудо такое явилось. Тощая, глаза от долгой ходьбы провалились, за плечами вещмешок с нехитрым скарбом. Подросток, да и только. Какие там восемнадцать лет? И шестнадцать-то с трудом разве что дашь.
Выписали направление в Берёзовский сельсовет, печать поставили и сказали во дворе ждать. Туда во второй половине дня машина должна была пойти.

Секретарша райздрава, что направление мне передавала, напутствовала:
-Повезло тебе, девка. Хороший сельсовет, богатый. Не пропадёшь.
Машина к вечеру поехала. Добралась в сельсовет к ночи. Там, понятное дело, никого нет. С трудом отыскали секретаря. Женщина отвела меня в избу, в которой медпункт размещался.

Изба обычная, деревенская. Печь треть помещения отделяет. Большое помещение разделено деревянной перегородкой на комнату ожидания, с лавками вдоль стен, и сам медицинский кабинет, с письменным столом, медицинской кушеткой и двумя шкафами.
Один с лекарствами, другой с инструментами, стерилизаторами, бинтами, ватой.
На следующий день с утра сходила я в сельсовет, получила разъяснения по организации работы. Вернулась в медпункт, а там уже хозяйка избы меня поджидает. Читать далее...

КОРОВЬИ ЛЕПЁШКИ

Когда приезжаем навестить маму, обычно после застолья она собирает оставшийся хлеб, аккуратно разрезает на кубики и складывает на противень в духовку.
На мой вопрос, зачем она это делает, сухариков уже накопилось два небольших мешочка, мама отвечает:

-А как же иначе. Ведь это же хлеб, ребятки! Как же его выбрасывать?
В этот раз я предложил вынести сухарики в кормушку для птиц. Мама посмотрела на меня строго и ответила, что выносить пока не нужно. Она сухарики с куриным бульоном кушает, и это очень вкусно.

-Не обижайся сынок, - продолжила мама, - ваше поколение не испытало ни войны, ни настоящего голода. Потому у вас и отношение к еде и хлебу такое, как бы сказать, поверхностное и неуважительное. Если хочешь, расскажу, как мы после войны голодали.

Я утвердительно кивнул, и мама, пригорюнившись, начала рассказывать.

-Голод в начале тридцатых годов по малолетству я не помню. Да и родители говорили, не был он таким страшным, как на Украине и в центральных областях. Опять же, у нас тогда не пшеницу выращивали, а ячмень, овёс, рожь, а они в наших краях росли хорошо. А к тому же ещё и картошка, и овощи с огорода.

Очень страшный голод в деревне в сорок седьмом году случился. Во время войны тоже голодно было, но всё-таки не так. На картошке, капусте, свекле, моркови, репе хоть как-то тянулись.

Из войны колхоз совсем нищим вышел. Лошадей почти не осталось, только выбракованные военной комиссией, а без них что сделаешь. Ни тракторов, ни машин тогда не было. Всё на лошадях. Опять же, кому работать? Одни женщины и дети в колхозе.

В сорок шестом году почти повсеместно неурожай случился, а в нашем колхозе особенно. На трудодни даже сена не выдавали, не говоря уже об остальном.

В сорок седьмом году я закончила в Кирове медицинское училище и была направлена фельдшером в Берёзовский сельсовет. В наш же Даровской район, но только далеко от нашей деревни, почти шестьдесят километров.
Перед работой разрешили заехать домой на несколько дней. Обстановка дома удручающая. Мама с утра до ночи на работах в колхозе, отец после возвращения из армии до конца ещё не оправился от болезни, ходил с палочкой, еле-еле, но и его в колхоз при конюшне пристроили. Младшие сёстры и брат дома по хозяйству. На них и огород, и корова, и курицы, а они даже не подростки – младшие школьники.
Несколько дней я помогала по хозяйству, время мгновенно пролетело. Уже нужно в Берёзовку собираться.

Подъёмных тогда не давали. А деньги, последнюю стипендию, почти все на подарки родителям и младшим детям потратила. Завтра уже нужно ехать, а мне в дорогу даже собрать нечего. Овощи ещё не выросли, а запасов уже нет.

Мама в обед прошла по деревне, еле удалось на другом конце, у Мальцевых, два стакана овсяной муки выпросить. Брат сходил в луга, принёс корзину цветов клевера и лебеды. Размололи лебеду и клевер, с одним стаканом муки перемешали и в печке напекли что-то вроде оладушек. Может быть, штук двадцать получилось. Мама детишкам по колобку дала, мне, себе и отцу тоже. Остальные завернула в тряпицу и в узелок сложила.

На дорогу наказала:

-Ты, девка, сразу-то колоба все не съешь, кто знает, как там с едой-то будет. А мучицу овсяную, что в кулёчке лежит, водой заваривай. На кружку столовую ложку в самый раз будет, и сольцы чуток. Авось до зарплаты дотянешь.

Утром добралась я пешочком до Даровского. Пришла в райздрав за назначением. Там на меня смотрят, понять не могут, что за чудо такое явилось. Тощая, глаза от долгой ходьбы провалились, за плечами вещмешок с нехитрым скарбом. Подросток, да и только. Какие там восемнадцать лет? И шестнадцать-то с трудом разве что дашь.
Выписали направление в Берёзовский сельсовет, печать поставили и сказали во дворе ждать. Туда во второй половине дня машина должна была пойти.

Секретарша райздрава, что направление мне передавала, напутствовала:
-Повезло тебе, девка. Хороший сельсовет, богатый. Не пропадёшь.
Машина к вечеру поехала. Добралась в сельсовет к ночи. Там, понятное дело, никого нет. С трудом отыскали секретаря. Женщина отвела меня в избу, в которой медпункт размещался.

Изба обычная, деревенская. Печь треть помещения отделяет. Большое помещение разделено деревянной перегородкой на комнату ожидания, с лавками вдоль стен, и сам медицинский кабинет, с письменным столом, медицинской кушеткой и двумя шкафами.
Один с лекарствами, другой с инструментами, стерилизаторами, бинтами, ватой.
На следующий день с утра сходила я в сельсовет, получила разъяснения по организации работы. Вернулась в медпункт, а там уже хозяйка избы меня поджидает. Читать далее...

Отстаньте от мам

Только меня раздражают эти несчастные предпенсионного возраста “детишки”, которым чего-то недодали, не научили, не так любили, не тем кормили их мамы?

Ох, какое благое времечко для них настало - всеобщая психологизация общества!

И бродят эти убогие по психологам, тарологам, астрологам и пабликам, в своём детстве ковыряются, ищут секретный секрет, как им свою детскую травму залечить, чтобы счастье получить.

Никак.

Кроме понимания: ты взрослая, иди и делай.
Чему не научили - учись.
Чего не додали - дай.
Недолюбили - сама люби.

Кто тебе мешает?
Старенькая мама?

Так ей самой в десять раз меньше дали!
Что ей там в послевоенной разрухе, с десятичасовой шестидневкой, без всяких бытовых условий, в холодном бараке могли дать?

А она в этом кошмаре как-то выросла и нашла любовь, чтобы дать жизнь тебе - это ли не дар?
Не аборт сделала, не бросила, а растила, воспитывала, как могла и понимала. Изо всех сил старалась, уж точно в обход своих интересов, желаний и “предназначений”.

Она работала там, где твой садик ближе, она в тотальном дефиците и коммуналке старалась создать тебе уютный дом, она из марли шила тебе наряд Снежинки, из советской синей курицы умудрялась приготовить семь ужинов, она терпела твоего чокнутого отца, потому что идти некуда и “что люди подумают?”

Понимаешь?

Попробуй.

Чтобы понять, надо свои обиды растворить в благодарности.
Как колючий снег в тёплой чашке.
Может и не получится любовь. Но принятие.
Осознание: тебе дали Жизнь! Жизнь!

Чего тебе ещё не хватает?
Посмотри в зеркало: ты уже большая. Иди и дай себе это сама. Вперёд!

Ирина Дубс
[525x700]

ЧТОБЫ КТО-ТО ЖДАЛ"
Валентина Семёновна давно жила одна. Сын, Женечка, умер, не дожив до шестнадцати лет. Мальчику стало плохо на уроке физкультуры. Учитель посадил его на лавку и продолжил занятие. А Женя там же, на лавке, и умер. Ей сказали: нарушение сердечного ритма. Единственный, поздний, любимый. Они с отцом так гордились им.

После Жениной смерти муж ушёл, нашёл себе молодую ещё женщину. Вторая жена скоро родила ему двоих детей.

А Валентина Семёновна что... Какая ей жизнь? Она и с завода ушла, где кто-нибудь, нет-нет, да и напомнит про Женю. Устроилась дворником в соседнем дворе. Деньги небольшие, но разве ей много надо одной? Одежду она себе почти не покупала, питалась скромно. Всё свободное время проводила дома. Смотрела старые альбомы с фотографиями и перебирала вещи сына.

По молодости Валентина Семёновна была большая мастерица вязать. Покупала модные журналы. Какие джемперы и свитеры были у её мальчика! Словно импортные. Валентина Семёновна бережно хранила их, перекладывая веточками лаванды.

Однажды на работе прибился к ней щенок. Неказистый, косолапенький. Так жалко его стало, что, закончив уборку, Валентина Семёновна забрала пёсика домой. Назвала просто - Дружком. И словно ожила. Дружок оказался псом ласковым и покладистым, сопровождал Валентину Семёновну на работу и терпеливо ждал, пока у хозяйки закончится рабочий день. В еде был неприхотлив, охранял квартиру, а по вечерам клал голову женщине на колени и дремал рядом, пока она смотрела телевизор или читала книгу.

Валентина Семёновна, если куда и выходила без него, всегда торопилась вернуться. Дома ждал её верный пёс. Вместе прожили они семнадцать лет. Как-то, проснувшись, Валентина Семёновна поняла, что нет больше рядом с ней её Дружка. Он ушёл тихо, во сне, не обременяя хозяйку болезнями и лишними тревогами.

Она отвезла Дружка на кладбище. Существовало такое место в берёзовой роще на краю города, где люди хоронили своих умерших питомцев. Валентина Семёновна о нём слышала, а теперь и увидела своими глазами. Каких могилок здесь только не было. Даже памятники стояли настоящие, не хуже, чем у людей.Читать далее...

Почему же люди не спасаются?
Потому что они недуховны. Бог-то есть Дух, а они плотские и душевные, как зверьки. Вот кошку посади и объясняй ей про Царствие Небесное, про то, что надо, киска, молиться. Но это же бесполезно: как только она проголодается, она будет рваться к своей миске, а когда ей захочется ласки, она будет рваться к тому, кто бы ее погладил. Большего блаженства, чем сытость, тепло, насыщение инстинкта продолжения рода и ласка, для нее вообще не существует, это предел ее мечтаний. И она стремится к этому блаженству постоянно: лечь на теплую батарею, поесть, дать потомство, все время тереться о сапог хозяина. И большинство людей стремятся к тому же. Вот двухкомнатная квартира, вот трехкомнатная – если есть возможность, значит, надо в трехкомнатную. Вот зарплата пятьсот, вот пятьсот пятьдесят – значит, надо на пятьсот пятьдесят. Вот я сижу книжку читаю, а ребеночек подошел, мешает – значит, отстань, мне некогда. Думать не хочу, устал – включил телевизор. Кто-то раздражает – взял отругал. Ну точно как собака: злая собака, если к ней кто-то подошел, тут же зубы покажет, будет лаять.

Протоиерей Димитрий Смирнов
[700x393]

[592x511]

[686x700]

[686x700]

Когда силы твои на исходе, а нервы на взводе,
и смешались в палитре эмоций друзья и враги,
разуверившись в людях и, может быть в целом народе,
береги тех, кто рядом, особенно их береги.

Когда в церкви туманно и кажется, нужно на ощупь
прорываться вперед, раздвигая локтями других,
когда хочется выжить нахрапом и кажется, проще,
береги свою совесть, как жемчуг ее береги.

Когда в мире война и она отзывается в людях,
надевая на каждого жестко свои сапоги,
остается так мало сердец, что по-прежнему любят,
береги тех, кто любит тебя, как себя береги.

Все имеет конец и от боли очнувшись однажды
каждый будет сильней, иль слабее, но будет другим.
Потому, когда в мире пожар, позаботься о важном,
береги человечность и веру свою береги.

Маргарита Коломийцева
[525x700]

[700x700]

Ты не сетуй на счастье свое второсортное,
не желай чьей-то яркой и громкой судьбы.
Не проси тех сапог, что камнями нестертые,
ты не знаешь, что было б с тобой если бы.

Не завидуй янтарным салютам и празднествам,
не ищи знаменитых и умных друзей.
Все не так однозначно, как издали кажется,
не суди о других с колокольни своей.

Ты не знаешь, что там за резными фасадами,
может двор весь порос сорняковой травой.
Хочешь места на сцене? Подумай, а надо ли,
кем-то быть для кого-то и не быть собой?

Не жалей, что ты болен. Быть может страдания
cохраняют тебя от падения вниз;
А другие, взглянув на твои испытания
и смиренье поверят в загробную жизнь.

Не печалься, что путь для тебя предназначенный,
на уставший твой взгляд, хуже чьих-то дорог.
В каждом вдохе твоем есть особая значимость,
каждый шаг безошибочно выверил Бог.

Маргарита Коломийцева

Это Рождество Христово в приходе Свято-Троицкого храма планировалось как триумф благочестия и вкуса. Анна Ильинична, бессменная староста и гроза всех подсвечников, лично полировала фамильное серебро, принесенное из дома. Скатерти хрустели, как первый снег. В центре стола, лоснясь румяным боком, возлежал гусь, а аромат мандаринов и хвои смешивался с тонким запахом дорогих духов прихожанок. Все ждали настоятеля, отца Петра, чтобы начать этот идеально срежиссированный праздник.

Дверь приходского дома распахнулась не торжественно, а как-то жалко, с натужным скрипом. Вместе с клубами морозного пара в натопленную, сияющую залу ввалилось нечто бесформенное, серое и остро пахнущее чем-то кислым — смесью подвала, немытого тела и застарелого перегара.

Это был Юшка. Городской дурачок, вечный странник по мусорным бакам, человек без возраста и, казалось, без лица — оно всё заросло спутанной, грязной бородой. Он стоял на пороге, щурясь от яркого света люстр, и с его стоптанных ботинок на паркет уже натекала грязная лужа.

За столом повисла неловкая тишина. Дамы в бархатных платьях замерли с вилками в руках. Кто-то брезгливо сморщил нос.

— Господи помилуй, — прошипела Анна Ильинична, вскакивая со своего места. Она двинулась к двери грудью, как ледокол. —

Юрочка, милый, ты куда? Тут закрытое мероприятие. Тебе сюда нельзя. Иди, иди на кухню, тебе там повариха нальет супа в банку.

Она говорила ласково, но глаза её метали молнии. Ей было физически больно от того, что эта грязная клякса портит её белоснежную картину праздника.

Юшка переминался с ноги на ногу, комкая в руках засаленную шапку.

— А я… это… звезда ведь, — пробормотал он, указывая грязным пальцем на елку. — Рождество… Все радуются.

— Радуются, радуются, — поддакнула подоспевшая помощница, мягко, но настойчиво выталкивая его в спину. — Вот и иди радуйся на улицу. Не порти людям праздник, голубчик. Тут дышать нечем стало.

Они почти вытолкали его. Дверь уже начала закрываться, отрезая смрад от аромата гуся.

— Оставьте его.

Голос был тихим, но он перекрыл и шум отодвигаемых стульев, и шёпот возмущения. В дверях стоял отец Петр. Он только что вошёл, ещё не снял рясу, припорошенную снегом. Он смотрел не на дам, а на Юшку.

— Батюшка, да вы поглядите! — всплеснула руками Анна Ильинична. — Он же заразный! Вшей принесет! Мы ему соберем пакет, пусть идёт…

Отец Петр молча прошел мимо неё. Он подошел к съёжившемуся, испуганному Юшке, который уже привычно втянул голову в плечи, ожидая тычка. Священник взял его за руку. Не за рукав, а прямо за грязную, огрубевшую ладонь.

— С Рождеством Христовым тебя, брат Юрий, — сказал он.

А затем случилось немыслимое. Настоятель повёл его к столу. Прямо в центр. Туда, где стояло высокое резное кресло, предназначенное для него самого.

— Садись, — сказал отец Петр.

Прихожане замерли. Кто-то в ужасе прикрыл рот салфеткой. Юшка сел, опасливо косясь на хрустальные бокалы. На фоне белоснежной скатерти и праздничного великолепия он выглядел как открытая рана. Грязь с его одежды сыпалась на бархат обивки.

Отец Петр сел рядом, на простой приставной стул.
— Ну, давайте праздновать, — спокойно сказал он, обводя взглядом онемевшую паству. — Гость почетный у нас есть.

Юшка сидел, боясь шелохнуться. Ему было страшно от этого блеска, от этих взглядов, от обилия еды, которую он видел только на картинках. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Отплатить за это невероятное, пугающее гостеприимство.

Он засуетился, полез в глубокий, бездонный карман своего пальто. Дамы напряглись. Что он достанет? Дохлую крысу? Окурок?

Юшка вытащил сухарь. Черствый, серый кусок хлеба, с налипшими на него ворсинками и крошками табака. Он дрожащими руками разломил этот каменный хлеб пополам.

— На, батя, — прохрипел он, протягивая половинку настоятелю. — С праздником. Вкусный. С чесночком.

За столом кто-то ахнул. Это было оскорбление. Глумление. Предложить священнику объедки, когда перед ним стоит гусь!

Отец Петр протянул руку. Он принял этот грязный сухарь так, как принимают Святые Дары у Чаши — подставив ладонь крестообразно. Он посмотрел на Юшку, и глаза священника блестели от влаги.

— Спаси тебя Христос, брат, — сказал он.

И на глазах у всех, в этой звенящей, натянутой тишине, настоятель поднес сухарь к губам и откусил. Он жевал этот черствый хлеб, и лицо его было таким светлым и серьезным, какого прихожане не видели даже на Пасху.

В этот момент что-то треснуло в самом воздухе трапезной.

Анна Ильинична, всё ещё стоявшая с салфеткой, вдруг почувствовала, как жар стыда заливает её лицо, шею, грудь. Она смотрела на жующего священника и на улыбающегося щербатым ртом безумца, и вдруг поняла, что весь её хрусталь, всё её серебро, весь этот гусь — всё это сейчас не стоит и одной крошки этого грязного сухаря.

Она увидела себя со стороны — напомаженную, нарядную, «благочестивую» христианку, которая пять минут назад выталкивала Христа за Читать далее...

За сорок четыре прожитых года, половину из которых Чехов болел туберкулезом, унесшим его в могилу, писатель не только создал выдающиеся произведения (двадцать томов всемирно прославленной прозы), но и успел сделать колоссально много:

· Построил четыре деревенские школы, колокольню, пожарный сарай для крестьян, дорогу на Лопасню, преодолевая пассивное сопротивление косного земства, надувательство подрядчиков, равнодушие темных крестьян;

· Поставил в родном Таганроге памятник Петру Первому, убедив Антокольского пожертвовать изваянную им статую городу и организовав ее отливку и бесплатную доставку через Марсельский порт;

· Основал в Таганроге общественную библиотеку, пожертвовав туда более двух тысяч собственных книг, и четырнадцать лет непрерывно пополнял ее;

· Во время жизни в Мелихове ежегодно как врач принимал свыше тысячи больных крестьян совершенно бесплатно и снабжал каждого из них лекарствами;

· В качестве земского врача на холере один, без помощников, обслуживал 25 деревень;

· Совершил героическое путешествие на остров #Сахалин , в одиночку сделал перепись всего населения этого острова, написал книгу «Остров Сахалин», доказав цифрами и фактами, что царская каторга – «бездарное издевательство имущих и сытых над бесправной человеческой личностью»;

· Помог тысячам людей (содержание многих из писем Чехову в каталоге собрания сочинений формулируется так: «Благодарность за полученные от Чехова деньги…», «Благодарность за содействие в получении службы…», «Благодарность за хлопоты о паспорте…» и т. д.

· В разоренном и обглоданном Мелихове посадил около тысячи вишневых деревьев и засеял голые лесные участки елями, кленами, вязами, соснами, дубами и лиственницами; на выжженном пыльном участке в Крыму посадил черешни, шелковицы, пальмы, кипарисы, сирень, крыжовник, вишни и прекрасный цветник.

В записной книжке Чехов оставил такие строки: «Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-то вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно».
Взято из VK
[450x575]

Человек увидел змею, гибнущую в огне, и решил вытащить её из пламени. Когда он сделал это, змея укусила его, вызвав нестерпимую боль. Мужчина отбросил змею, и она снова упала в огонь.

Мужчина схватил металлический шест, вытащил змею из пламени и спас ей жизнь.

Кто-то из наблюдавших приблизился к человеку и сказал: "Эта змея укусила тебя, почему ты по-прежнему пытаешься спасти её?"

Человек ответил: "Натура рептилий — кусать, но это не должно менять мою натуру — помогать".

Не меняйте своей сущности только потому, что кто-то ранил вас.
Не теряйте своего доброго сердца, но научитесь принимать меры предосторожности...
[475x66]

- Увижу - поверю, - сказал человек.
- Поверишь - увидишь, - сказал Бог!!!

[700x700]

[466x700]

[592x688]

[700x700]

[700x700]