Когда-то славный былъ пиратъ,

Эхъ-хо! Эхъ, я!

Такой, что мнѣ самъ чортъ не братъ.

Эхъ, жизнь! Моя!

Меня носило по волнамъ,

То тутъ, то тамъ.

Въ портахъ искалъ я милыхъ дамъ

Любви обманъ.

Я помню штиль и дня жару,

Мы пили ромъ.

Я сильно выпилъ въ ту пору,

Вдругъ слышу – громъ.

Корабль, потрёпанный въ штормахъ,

Стрѣлялъ какъ чортъ.

Меня объялъ великій страхъ:

Корабль былъ мёртвъ.

И тамъ сновали мертвецы,

Туда, сюда.

И мы попрыгали, глупцы,

За бортъ тогда.

И я очнулся на пескѣ,

Одинъ совсѣмъ.

Сюда приплылъ я на доскѣ –

Утопли всѣ.

Я за день островъ обошёлъ,

Эхъ-ма! Эхъ, малъ!

И ничего я не нашёлъ –

Совсѣмъ пропалъ!

Тотъ островъ – кладбище глупцовъ,

Такихъ, какъ я.

Тамъ хоронили мертвецовъ.

Эхъ, жизнь! Моя!

Съ тѣхъ поръ я триста лѣтъ брожу,

Совсѣмъ изгнилъ!

И ничего не нахожу

Среди могилъ.

Уже я руку потерялъ,

Эхъ-ха! Рука!

И палецъ отъ ноги пропалъ

У моряка.

Ну, ничего! Безсильна грусть!

Хо-хо! Самъ какъ?

Я островъ знаю наизусть –

Я не дуракъ.

Но только кушать я хочу,

Людей, нямъ-нямъ!

Но какъ добычу получу,

Не знаю самъ.

Давно лежатъ въ землѣ сырой

Людей тѣла.

Одинъ лишь только я такой:

Мнѣ жизнь мила.

Я эту пѣсенку свою

Морскимъ волнамъ

Который разъ уже пою,

То тутъ, то тамъ.

2008

Если услышите вы завываніе,

Что въ полнолуньѣ изъ лѣса доносится,

Знайте, что то человѣка страданія,

Что въ одержимости по лѣсу носится.

Волкомъ онъ рыскаетъ, проголодавшійся,

Ищетъ добычу, чтобъ съѣсть въ одиночествѣ.

Позднею ночью съ постели поднявшійся,

Онъ вспоминаетъ проклятье пророчества.

Если вы встрѣтите взглядъ, полный ярости,

Звѣрскій оскалъ и лицо одичавшее,

Можетъ, тогда вы исполнитесь жалости,

Душу, жалѣя, любовь потерявшую.

Ваше тепло онъ увидитъ, оскалится,

И на груди вашей челюсти стиснутся,

Но и тогда вы попробуйте сжалиться,

Въ чёрную душу попробуйте втиснуться.

Волка увидѣвъ, своею любовію

Звѣря сразите въ его одиночествѣ,

И, окропивъ его алою кровію,

Въ часъ свой предсмертный разрушьте пророчество.

2008

Сонъ, въ которомъ я прочёлъ книгу, примѣрное содержаніе которой изложено здѣсь. Это первый мой сонъ, в которомъ я прочёлъ нѣчто важное, а наутро смогъ вспомнить прочтённое.

Есть книга древняя одна

О тѣхъ великихъ временахъ,

Когда монахи ждали свѣтъ

И рвались въ небо всей душой,

Храня Антоніевъ завѣтъ,

И, не достигшіе ещё,

До солнца поднимались въ рань,

Вести чтобъ съ демонами брань.

И въ этой книгѣ жизнь двоихъ

Мужей великихъ и святыхъ

Я въ восхищеньѣ отыскалъ.

Пути различны въ небеса,

Но каждый въ мудрости искалъ

Христа лишь чистые глаза.

Онъ распятъ былъ, и Онъ воскресъ —

Иныхъ не нужно имъ чудесъ.

Одинъ великій былъ аскетъ,

Онъ жилъ въ молитвѣ много лѣтъ.

Мірской и преходящій вѣкъ

Отшельникъ дивный и святой

Съ негодованіемъ отвергъ,

И онъ нашёлъ себѣ покой

Въ ущельѣ тѣсномъ и сыромъ,

Чтобъ строить тамъ небесный домъ.

Любилъ онъ Бога всей душой,

И поступалъ онъ хорошо,

Когда стѣснялъ онъ плоть свою,

Ведя суровую борьбу,

И, врагъ духовному sвѣрью,

Избралъ онъ трудную судьбу:

Отрёкся временной красы,

Чтобъ слышать ангеловъ гласы.

Другой отшельникъ эльфомъ былъ,

Не до конца онъ позабылъ

Любовь къ природной красотѣ.

Онъ поселился вдоль рѣки,

Идя къ заоблачной мечтѣ,

Тамъ, гдѣ порхали мотыльки,

И въ созерцаніи земномъ,

Мечталъ о Царствіи иномъ.

Онъ плоть не сильно заключилъ,

Пріятно онъ её мочилъ

Въ живительной водѣ рѣчной.

Когда-то былъ охотникъ онъ,

И мѣткій лукъ онъ взялъ съ собой

За стыдъ охотничьихъ времёнъ.

И лука мѣткаго игрѣ

Предпочиталъ онъ взоръ горе.

Прошли года святыхъ молитвъ,

Съ грѣхами плоти долгихъ битвъ —

Преобразилъ ихъ свѣтъ Христа.

Въ Небесномъ Царствіи Отца

Сіяла Духа красота,

И тамъ остались ихъ сердца.

Къ концу пришёлъ ихъ путь земной —

Блаженъ небесный ихъ покой.

Кто хочетъ вѣчность обрѣсти,

Христа отыщетъ на пути,

И свѣтлы станутся мечты.

Онъ жажду плоти усмиритъ

И въ отраженьѣ красоты

Онъ вѣчности красу узритъ.

Въ Небесномъ Царствіи идей

Покой для эльфовъ и людей.

2008

Всё, что вы хотели знать о ЛиРу, но... (Самый полный FAQ по ЛиРу).
 

вам никто не рассказал.
Скажу сразу и честно: решил собрать у себя, чтобы потом на все подобные вопросы отвечать ссылкой на этот пост (или из этого поста).
Пользуясь случаем, хочу поблагодарить сообщество Сама_овца. Оно не только меня вдохновило на создание этого сообщения, но и поделилось первыми ссылками.

Итак, здесь будет что-то типа самый полный FAQ по ЛиРу

LI 5.09.15

По мотивамъ игры «Проклятыя Земли».

Въ прошедшемъ, настоящемъ или грядущемъ, давнымъ-давно, или тогда, когда о нашемъ времени скажутъ «давнымъ-давно», въ могущественной и жестокой странѣ, носившей гордое и грозное имя, повергавшее въ ужасъ всѣхъ, чьихъ несчастныхъ ушей едва только касалось оно, ибо отъ одного только названія Великой Имперіи Хадаганъ люди приходили въ ужасъ и рабскій трепетъ, — въ землѣ, выжженной безжалостнымъ солнцемъ пустыни, жилъ мальчикъ. Родился онъ въ несчастной семьѣ бѣдняка, и мѣстные богачи терзали и притѣсняли её, ибо отецъ мальчика арендовывалъ скудную землю, и тяжёлымъ трудомъ вдвойнѣ возвращалъ онъ занятое.

[показать]

[350x350]

2008.

Тянется къ небу

Рука, объятая адомъ.

Богъ любитъ всѣхъ насъ.

Шлемъ лежитъ проржавѣвшій,

Рядомъ – мечъ, травою сокрытый.

Вѣчная память павшимъ.

Красиво закатное солнце,

Облака отражаютъ, играя,

Преходящую сущность міра.

***

2012

Сжигаетъ время

Очей плѣнительный стыдъ —

Дѣвичью красу.

Свирѣпый волчище, зубастый и чёрный,

Завёлся въ Агуббіо на муку людямъ.

И былъ онъ столь страшный и столько огромный,

Что лучше о томъ говорить мы не будемъ.

Принёсъ много горя волчище свирѣпый,

Народъ его проклялъ на многіе вѣки:

Онъ съѣлъ всю скотину и скушалъ всю рѣпу

И даже грозился поѣсть человѣковъ.

Охъ, сколько съ охоты людей не вернулось,

Пытаясь убить кровожаднаго sвѣря!

Казалось, удача отъ нихъ отвернулась,

Но братецъ Францискъ постучался имъ въ двери.

Былъ братецъ Францискъ не похожъ на героя,

И видомъ онъ былъ не особо прекрасный,

Но голосъ его былъ пѣвучъ и спокоенъ.

И рыцарь въ душѣ звалъ на подвиги часто.

Сказалъ онъ, что справится съ волкомъ огромнымъ,

Но люди, не вѣря ему, сомнѣвались:

Не видя надежды въ томъ странникѣ скромномъ,

Надъ бѣднымъ Францискомъ всѣ только смѣялись.

Но всё же узналъ онъ, гдѣ волкъ обитаетъ,

И твёрдо рѣшилъ къ нему стопы направить,

Въ душѣ своей пламенной страстно мечтая

Людей изъ Агуббіо въ вѣрѣ наставить.

А Волкъ былъ жестокъ, но Францискъ ему тихо

Сказалъ: «Братецъ Волкъ, поступаешь ты скверно.

Но знаю я: ты не со sла дѣешь лихо.

Съ людьми  примириться ты можешь, навѣрно.

Условимся такъ: у людей понемногу

Для жизни своей ты проси подаянья;

Тебѣ, братецъ Волкъ, эти люди помогутъ,

Но ты перестань приносить имъ страданья.

[394x500]

[показать] 

Ту горечь потери уже не унять…

Слезами и кровью омыты глаза,

И въ адской агоніи рвётся душа.

Ей, кажется, нечего больше терять.

По нѣжному тѣлу стекаетъ слеза,

И шепчетъ она небесамъ, чуть дыша:

«Прости меня, Боже! Зачѣмъ Ты мнѣ далъ

Стремленье познать Твой Божественный даръ?

Стремясь, о любви я забыла тогда.

Мой любящій Богъ, Ты, навѣрно, не зналъ,

Что даръ Твой разрушитъ нашъ врагъ велиаръ,

А то время счастья ушло навсегда.

Запретнаго знанья таинственный плодъ

Мой взоръ привлекаетъ и манитъ къ себѣ,

И Змѣй мнѣ сказалъ, что я буду какъ Богъ.

И вотъ я вкусила, познала, и вотъ

Я выше небесъ, неподвластна судьбѣ,

Я стала богиней, не чуя порокъ.

Возлюбленный мой не увидѣлъ огня,

Онъ былъ очарованъ моей красотой,

Ему захотѣлось со мной рядомъ быть,

И быть равнымъ Богу, достойнымъ меня.

И онъ проигралъ въ этой схваткѣ съ судьбой,

И вмѣстѣ сумѣли мы всё позабыть.

Казалось, мы выше небесъ поднялись,

Казалось, познали мы Божью любовь,

Былъ Змѣй нашимъ другомъ, кольцомъ насъ обвивъ.

Казалось, мы начали новую жизнь,

Когда научились любить плоть и кровь,

Тѣмъ Божіе Царство навѣкъ погубивъ.

Сталъ мигъ наслажденья ужасенъ для насъ,

И мы на землѣ устыдились

Мой другъ, поразмысли о боли Христа,

О томъ, какъ страдалъ Онъ за насъ,

Какъ солнце затмилось, пришла пустота,

Въ тотъ страшный, мучительный часъ.

Быть въ рабствѣ у плоти пріятнѣй порой,

Хоть плоть и наслѣдуетъ тлѣнъ.

А дьяволъ, довольный своею игрой,

Заблудшихъ уводитъ въ свой плѣнъ.

Но Богъ это бремя взвалилъ на Себя,

И Духу Онъ плоть подчинилъ,

И нёсъ Онъ спасенье, всемъ сердцемъ любя

Всѣхъ тѣхъ, кто Его не любилъ.

Но Божьей любви не нашлось мѣста тамъ,

Гдѣ правило sло на землѣ.

И чужда была она темнымъ сердцамъ,

Въ кромѣшной томившимся тьмѣ.

И кровь пролилась на алтарь въ небесахъ,

Въ священной скиніи Отца.

И многихъ тогда объялъ ужасъ и страхъ —

То было началомъ конца.

Спасительной Кровью искуплены мы —

Настолько насъ любитъ Отецъ.

Для вѣчнаго Царства мы всѣ рождены —

Въ Началѣ увидѣть Конецъ.

2008 г.

Господь! Кричу я небесамъ:

«На крестъ Его!»

Я мёртвъ, я глупъ, не знаю самъ

Я ничего.

Я вновь забылъ про ту любовь,

Что Ты явилъ,

Когда Свою Святую Кровь

За насъ пролилъ.

Прошу, прости, Господь! И Ты,

Молю, приди!

Твоей я жажду доброты —

Не уходи!

2007 г.

… Тогда началось их правление;

тогда началось их царство;

тогда им начали служить;

тогда появились обречённые

в жертву;

их начали бросать в колодец,

Чтобы услышали правители их

пророчество.

Не пришло их пророчество.

Это был Хунак Кеель из рода Кавич,

Кавич — имя того человека,

который высунул голову из отверстия колодца на южной стороне.

Так это свершилось.

Он пошёл объявить своё

пророчество

Начало свершаться его пророчество,

когда он стал говорить.

Его начали провозглашать владыкой.

Они посадили его на трон владык.

Его начали провозглашать верховным правителем.

Он не был владыкой прежде,

Он был только на службе у Ах Меш Кука.

Теперь же был провозглашён

владыкой

обречённый в жертву Ах Меш Куком.

«Чилам Балам»[1]

[показать]

Аспиды

Какъ аспиды стали глухи,

Заткнули всѣ свои ухи.

Но вотъ придётъ смерть-старуха

И влѣпитъ всѣмъ оплеухи.

2007г.

Всѣмъ любителямъ «Готѳики» посвящается[^1]

[419x600]

Я очнулся въ башнѣ у Ксардаса. Голова гудѣла такъ, словно я пилъ три недѣли не просыхая. Всё моё тѣло ныло и стонало, казалось, что оно превратилось въ одно сплошное мѣсиво изъ костей и мяса. Я подумалъ, что если стану его ощупывать, то не найду на немъ живаго мѣста. Мнѣ показалось (или это дѣйствительно было такъ), что эти три недѣли я провалялся мертвымъ подъ грудой камней. Ксардасъ тяжело вздохнулъ: видъ мой, навѣрное, удручалъ и его тоже. Навѣрное, я выглядѣлъ жалко. Хотя, если бы подъ рукой было зеркало, я бы сказалъ, какой у меня былъ видъ. Давно я въ него не смотрѣлся! Даже не знаю, зачѣмъ оно мнѣ было нужно когда-то. Гдѣ-то, какъ говорятъ, жилъ одинъ остолопъ, который только и дѣлалъ, что цѣлыми днями смотрѣлъ на своё отраженіе въ водѣ. Хотя и мнѣ сейчасъ было бы любопытно узнать, какъ измѣнился я за послѣднее время.

[показать]

[468x479]

Климентъ Александрійскій

Гимнъ Христу Спасителю^[1]

Часть моя омертвѣла,

А часть другая жива.

Душа, послушная тѣлу,

Становится неправа.

Тѣло душа покинетъ,

Останется только трупъ,

Онъ въ землю уйдётъ и сгинетъ.

Кто это не знаетъ – глупъ.

Кто тѣло своё ласкаетъ,

А душу свою забылъ,

Тотъ, жизни не замѣчая,

Душою и тѣломъ сгнилъ.

2007г.

Когда часы полночь пробили,

И волки на кладбищѣ взвыли,

Тамъ вылѣзъ мертвецъ ходячій,

Неслышащій и незрячій.

Послушенъ гніющей плоти

Съ душой такой же гнилою,

Готовится онъ къ охотѣ

Со всею яростью злою.

Что дѣлаетъ Смерть-старуха

Съ хулящимъ Святаго Духа!

2007г.

Какъ, Боже, близокъ я къ Тебѣ,

И какъ я отъ Тебя далёкъ!

Въ пустынѣ ада одинокъ

И преданъ роковой судьбѣ.

Какъ, Боже, близокъ Ты ко мнѣ,

Но далеко при этомъ я.

Лишь милостью Твоей въ огнѣ

Не высохла душа моя.

Источникомъ воды живой

Меня Ты, Боже, напитай.

Не знаю, гдѣ я, что со мной,

Но Ты меня не оставляй.

Скажи мнѣ, какъ въ себя принять

Весь міръ, въ которомъ правитъ тьма,

Міръ не разрушить, но создать

Такъ, чтобъ не тронула она?

Но Ты избавь меня отъ тьмы.

И въ Свѣтъ Твой вѣчный приведи,

Спаси отъ власти сатаны

И не отставь, не уходи.

2007г.

Люблю я видѣть, какъ закатъ,

Кровавый свѣтъ на небосводѣ,

Уходитъ въ пустоту и хладъ

Въ своёмъ привычномъ хороводѣ.

Знаменье страшное храня,

Для наблюдательнаго ока,

День не отличенъ ото дня,

А Солнце также одиноко.

Оно покорно сходитъ въ тьму,

Тьмѣ власть надъ міромъ уступая,

Даря мнѣ міръ, какъ ту жену,

Что пряталась въ чертогахъ рая.

Она наивна и честна,

И дѣвственна, и осторожна,

И упоительно нѣжна…

Нѣтъ! Какъ забыть мнѣ? Невозможно

Забыть мнѣ этотъ дивный садъ,

И взглядъ наивный и прекрасный.

Теперь ея я кровный братъ,

И взоръ ея игривый, страстный

Съ улыбкой смотритъ на меня –

Такъ полюбили мы другъ друга

Любовью адскаго огня,

Единымъ стянутые кругомъ.

Теперь уже не встрѣтить мнѣ

Той чистоты и глазъ прекрасныхъ.

Душа моя горитъ въ огнѣ

Отъ преданныхъ объятій страстныхъ.

Но нѣтъ! Мнѣ не вернуть тѣхъ лѣтъ:

Той нѣжности желанной, милой

И этой дѣвственности нѣтъ!

О! Какъ же это мнѣ постыло!

И эта ревностная страсть,

И эти жгучія объятья,

И упоительная власть,

И эти преданные братья!

Какъ это надоѣло мнѣ!

А Солнце въ бездну всё уходитъ,

И молча власть даруетъ тьмѣ,

И молчаливо снова всходитъ.

А помнишь, Солнце, эти дни,

Когда съ Тобой мы вмѣстѣ были?

Въ огромномъ мірѣ мы одни…

И какъ другъ друга мы любили!

Цѣню я трудъ великій Твой.

Любовь къ прекрасному творенью

Роднитъ меня чуть-чуть съ Тобой,

Твоею я являюсь тѣнью.

Ты, мою преданность цѣня,

Мнѣ міръ довѣрило прекрасный.

Я поселился въ нёмъ, храня

Твои дѣла своею властью.

Чего-то не хватало тамъ

Для полноты вселенной этой.

Но что я могъ исправить самъ,

Чего я могъ добавить къ свѣту?

Тогда я вышелъ изъ него,

Перешагнулъ, и я сталъ выше.

Мнѣ не хватало лишь того,

Мою любовь кто можетъ слышать.

Моей любви вамъ не найти,

Въ томъ мірѣ правильномъ, прекрасномъ,

Она лишь на моёмъ пути,

Пути плѣнительномъ и страстномъ.

И я нашёлъ! И я обрѣлъ!

Ты Самъ мнѣ образъ Твой оставилъ!

На путь величья я навёлъ

Того, кто міръ со мною правилъ.

Какъ міръ нашъ измѣнили мы!

Такимъ его никто не видѣлъ!

Въ нёмъ поселился духъ войны,

Что старое возненавидѣлъ.

Какое счастье убивать

Твоё величіе и время!

Какая радость распинать

Того, Кто засѣваетъ сѣмя!

Когда-нибудь я прокляну

То Солнце, что меня сжигаетъ,

Мѣшаетъ мнѣ глядѣть во тьму,

Ко мнѣ путь людямъ закрываетъ.

Оно зайдётъ въ сердцахъ людей,

Уже я чую тьмы дыханье:

Вѣкъ разрушительныхъ идей

Усилилъ ужасъ и страданья.

Кому Ты нуженъ, Царь Небесъ,

Креста безумецъ одинокій?

Кто слушаетъ Твоихъ словесъ,

Кто понимаетъ ихъ глубоко?

Никто. Царя земнаго ждутъ.

И онъ придётъ, устроитъ царство.

И трижды небо проклянутъ

Для совершенья полновластья.

Пойми, Христосъ, Ты проигралъ,

Безумный, одинокій странникъ.

Ты въ мірѣ жилъ и міръ спасалъ,

Но и тогда Ты былъ изгнанникъ.

Ты проигралъ, Христосъ, пойми,

И поклонись передо мною,

Смирись, и всё какъ есть прими,

Будь слабъ передъ великой тьмою.

Смогли бъ мы много съ Тобой,

Какъ жаль, что Ты меня отринулъ.

Ну что ж, вы сами дали бой,

Ты Самъ меня на землю скинулъ.

Ужасной будетъ моя месть

За то великое сраженье,

За то, что прозябаю здѣсь,

Терпя

Суетный шумъ столпившагося народа заглушалъ гармонію міра. Передъ многоголосой толпой лѣниво возсѣдалъ прокураторъ. Лицо его, усыпанное крупными каплями пота, выглядѣло необычайно уставшимъ, жирныя щёки лоснились на одутловатомъ лицѣ, а маленькіе глаза впились въ толпу напряжённымъ свинцовымъ взглядомъ; складки его просторной тоги не могли сокрыть вывалившагося огромнаго живота, впечатавшаго его въ позолоченный тронъ судилища. Имя ему — Понтій Пилатъ. Согнанный съ далёкой родины править этимъ страннымъ и непокорнымъ народомъ, который многочисленнымъ и великимъ богамъ предпочиталъ одного Невѣдомаго, которому и молился, и приносилъ жертвы, Пилатъ уже обвыкъ въ своей новой должности и по временамъ даже чувствовалъ себя его частью, и даже самъ иногда не прочь былъ помолиться ихъ необычному Богу. Но сегодня ему хотѣлось бросить всё и бѣжать. Бѣжать безъ оглядки, бѣжать отъ этихъ проклятыхъ людей, разъярённыхъ завистью, ненавистью и интригами, бѣжать отъ Бога, взиравшаго съ высоты небесъ на бѣсновавшуюся толпу и словно бы забавлявшагося бѣзумствомъ его игрушекъ, бѣжать и не отвѣчать ни за что.

Черезъ три дня должна была быть у іудеевъ Пасха. Въ такіе дни Пилатъ обыкновенно былъ добрымъ и расположенъ былъ дѣлать милости. И сейчасъ онъ, съ надеждой глядя въ народъ налитыми кровью глазами, изо всѣхъ силъ, черезъ превозможеніе душевной скорби, корчилъ въ улыбкѣ жирное морщинистое лицо.

—        Хотите ли, отпущу вамъ Царя Іудейскаго?[1] — спросилъ онъ.

Ему хотѣлось, чтобы отпустили Его, праведника, не сдѣлавшаго ничего дурного этой безумной толпѣ. И жена его просила не дѣлать Ему никакого sла, и самъ Пилатъ, содрогаясь отъ ненависти, окружившей Его, загнанную въ ловушку жертву, губительнымъ плотнымъ кольцомъ, былъ на сторонѣ правды. Онъ зналъ, «что первосвященники предали Его изъ зависти»[2].

—        Варавва! Варавва! — кричала бѣснующаяся толпа, едиными устами и единымъ сердцемъ проклиная Его. Онъ не оправдалъ ихъ политическихъ ожиданій.

«Варавва же былъ посаженъ въ темницу за произведённое въ городѣ возмущеніе и убийство».[3] Мятежникъ, возставшій противъ власти ненавистнаго кесаря, горячо преданный своему угнетаемому народу, не могъ смотрѣть равнодушно, какъ Израиль стонетъ подъ игомъ богомерзкихъ язычниковъ. Онъ желалъ вернуть свободу и царство обѣтованной землѣ. И потому онъ поднялъ мятежъ. Долой ненавистную самому Богу власть, сколько можно избранному святому народу терпѣть униженіе и позволять править собой тѣмъ, кого Богъ отвергъ ещё прежде рожденія ихъ въ крови и нечистотѣ! У насъ будетъ свой царь, который превознесетъ Израиль и вернётъ власть избранному народу, а всѣхъ нечестивыхъ заставитъ платить ему дань и раболѣпно трепетать при звукахъ одного его только святого имени! На крестъ Его, ибо Онъ возвѣщаетъ намъ о любви! Его царство не отъ міра сего – такъ пусть проваливаетъ въ своё царство! У