Каменный цветок (сказка)
[показать]Не одни мраморски на славе были по каменному-то делу. Тоже и в наших заводах, сказывают, это мастерство имели. Та только различка, что наши больше с малахитом вожгались, как его было довольно, и сорт — выше нет. Вот из этого малахиту и выделывали подходяще. Такие, слышь-ко, штучки, что диву дашься: как ему помогло.
Был в ту пору мастер Прокопьич. По этим делам первый. Лучше его никто не мог. В пожилых годах был.
Вот барин и велел приказчику поставить к этому Прокопьичу парнишек на выучку.
— Пущай-де переймут все до тонкости.
Только Прокопьич, — то ли ему жаль было расставаться со своим мастерством, то ли еще что, — учил шибко худо. Все у него с рывка да с тычка. Насадит парнишке по всей голове шишек, уши чуть не оборвет, да и говорит приказчику:
— Не гож этот… Глаз у него неспособный, рука не несет. Толку не выйдет.
Приказчику, видно, заказано было ублаготворять Прокопьича.
— Не гож так не гож… Другого дадим… — И нарядит другого парнишку.
Ребятишки прослышали про эту науку… Спозаранку ревут, как бы к Прокопьичу не попасть. Отцам-матерям тоже не сладко родного дитенка на зряшную муку отдавать, — выгораживать стали своих-то, кто как мог. И то сказать, нездорово это мастерство, с малахитом-то. Отрава чистая. Вот и оберегаются люди.
Приказчик все ж таки помнит баринов наказ — ставит Прокопьичу учеников. Тот по своему порядку помытарит парнишку, да и сдаст обратно приказчику.
— Не гож этот…
Приказчик взъедаться стал:
— До какой поры это будет? Не гож да не гож, когда гож будет? Учи этого…
Прокопьич знай свое:
— Мне что… Хоть десять годов учить буду, а толку из этого парнишки не будет…
— Какого тебе еще?
— Мне хоть и вовсе не ставь, — об этом не скучаю…
Так вот и перебрали приказчик с Прокопьичем много ребятишек, а толк один: на голове шишки, а в голове — как бы убежать. Нарочно которые портили, чтобы Прокопьич их прогнал.
Вот так-то и дошло дело до Данилки Недокормыша. Сиротка круглый был этот парнишечко. Годов, поди, тогда двенадцати, а то и боле. На ногах высоконький, а худой-расхудой, в чем душа держится. Ну, а с лица чистенький. Волосенки кудрявеньки, глазенки голубеньки. Его и взяли сперва в казачки при господском доме: табакерку, платок подать, сбегать куда и протча. Только у этого сиротки дарованья к такому делу не оказалось. Другие парнишки на таких-то местах вьюнами вьются. Чуть что — навытяжку: что прикажете? А этот Данилко забьется куда в уголок, уставится глазами на картину какую, а то на украшенье, да и стоит. Его кричат, а он и ухом не ведет. Били, конечно, поначалу-то, потом рукой махнули:
— Блаженный какой-то! Тихоход! Из такого хорошего слуги не выйдет.
На заводскую работу либо в гору все ж таки не отдали — шибко жидко место, на неделю не хватит. Поставил его приказчик в подпаски. И тут Данилко не вовсе гож пришелся. Парнишечко ровно старательный, а все у него оплошка выходит. Все будто думает о чем-то. Уставится глазами на травинку, а коровы-то — вон где! Старый пастух ласковый попался, жалел сироту, и тот временем ругался:
— Что только из тебя, Данилко, выйдет? Погубишь ты себя, да и мою старую спину под бой подведешь. Куда это годится? О чем хоть думка-то у тебя? [302x402]
— Я и сам, дедко, не знаю… Так… ни о чем… Засмотрелся маленько. Букашка по листочку ползла. Сама сизенька, а из-под крылышек у ней желтенько выглядывает, а листок широконький… По краям зубчики, вроде оборочки выгнуты. Тут потемнее показывает, а середка зеленая-презеленая, ровно ее сейчас выкрасили… А букашка-то и ползет.
— Ну, не дурак ли ты, Данилко? Твое ли дело букашек разбирать? Ползет она — и ползи, а твое дело за коровами глядеть. Смотри у меня, выбрось эту дурь из головы, не то приказчику скажу!
Одно Данилушке далось. На рожке он играть на-учился — куда старику! Чисто на музыке какой. Вечером, как коров пригонят, девки-бабы просят:
— Сыграй, Данилушко, песенку.
Он и начнет наигрывать. И песни все незнакомые. Не то лес шумит, не то ручей журчит, пташки на всякие голоса
Малахитовая шкатулка (сказка)
У Настасьи, Степановой-то вдовы, шкатулка малахитова осталась. Со всяким женским прибором. Кольца там, серьги и протча по женскому обряду. Сама Хозяйка Медной горы одарила Степана этой шкатулкой, как он еще жениться собирался.
Настасья в сиротстве росла, не привыкла к экому-то богатству, да и нешибко любительница была моду выводить. С первых годов, как жили со Степаном, надевывала, конечно, из этой шкатулки. Только не к душе ей пришлось. Наденет кольцо… Ровно как раз впору, не жмет, не скатывается, а пойдет в церкву или в гости куда — замается. Как закованный палец-от, в конце нали посинеет. Серьги навесит — хуже того. Уши так оттянет, что мочки распухнут. А на руку взять — не тяжелее тех, какие Настасья всегда носила. Буски в шесть ли семь рядов только раз и примерила. Как лед кругом шеи-то и не согреваются нисколько. На люди те буски вовсе не показывала. Стыдно было.
— Ишь, скажут, какая царица в Полевой выискалась!
Степан тоже не понуждал жену носить из этой шкатулки. Раз даже как-то сказал:
— Убери-ко куда от греха подальше.
Настасья и поставила шкатулку в самый нижний сундук, где холсты и протча про запас держат.
Как Степан умер да камешки у него в мертвой руке оказались, Настасье и причтелось ту шкатулку чужим людям показать. А тот знающий, который про Степановы камешки обсказал, и говорит Настасье потом, как народ схлынул:
— Ты, гляди, не мотни эту шкатулку за пустяк. Больших тысяч она стоит. [299x397]
Он, этот человек-от, ученой был, тоже из вольных. Ране-то в щегарях ходил, да его отстранили: ослабу-де народу дает. Ну, и винцом не брезговал. Тоже добра кабацка затычка был, не тем будь помянут, покойна головушка. А так во всем правильный. Прошенье написать, пробу смыть, знаки оглядеть — все по совести делал, не как иные протчие, абы на полштофа сорвать. Кому-кому, а ему всяк поднесет стаканушку праздничным делом. Так он на нашем заводе и до смерти дожил. Около народа питался.
Настасья от мужа слыхала, что этот щегарь правильный и в делах смышленый, даром что к винишку пристрастье поимел. Ну, и послушалась его.
— Ладно, — говорит, — поберегу на черный день. — И поставила шкатулку на старо место.
Схоронили Степана, сорочины отправили честь честью. Настасья — баба в соку да и с достатком, стали к ней присватываться. А она женщина умная, говорит всем одно:
— Хоть золотой второй, а все робятам вотчим.
Ну, отстали по времени.
Степан хорошее обеспечение семье оставил. Дом справный, лошадь, корова, обзаведенье полное. Настасья баба работящая, робятишки пословные, не охтимнеченьки живут. Год живут, два живут, три живут. Ну, забеднели все ж таки. Где же одной женщине с малолетками хозяйство управить! Тоже ведь и копейку добыть где-то надо. На соль хоть. Тут родня и давай Настасье в уши напевать:
— Продай шкатулку-то! На что она тебе? Что впусте добру лежать. Все едино и Танюшка, как вырастет, носить не будет. Вон там штучки какие! Только барам да купцам впору покупать. С нашим-то ремьем не наденешь эко место. А люди деньги бы дали. Разоставок тебе.
Однем словом, наговаривают. И покупатель, как ворон на кости, налетел. Из купцов все. Кто сто рублей дает, кто двести.
— Робят-де твоих жалеем, по вдовьему положению нисхождение тебе делаем.
Ну, оболванить ладят бабу, да не на ту попали.
Настасья хорошо запомнила, чтó ей старый щегарь говорил, не продает за такой пустяк. Тоже и жалко. Как-никак женихово подаренье, мужнина память. А пуще того девчоночка у ней младшенькая слезами улилась, просит:
— Мамонька, не продавай! Мамонька, не продавай! Лучше я в люди пойду, а тятину памятку побереги.
От Степана, вишь, осталось трое робятишек-то. Двое парнишечки. Робята как робята, а эта, как говорится, ни в мать, ни в отца. Еще при Степановой бытности, как вовсе маленькая была, на эту девчоночку люди дивовались. Не то что девки-бабы, а и мужики Степану говорили:
— Не иначе эта у тебя, Степан, из кистей выпала. В кого только зародилась! Сама черненька да басенька, а глазки зелененьки. На наших девчонок будто и вовсе не походит.
Степан пошутит, бывало:
— Это не диво, что
Медной горы Хозяйка (сказка)
[показать]Пошли раз двое наших заводских траву смотреть. А покосы у них дальние были. За Северушкой где-то.
День праздничный был, и жарко — страсть. Парун чистый. А оба в горе робили, на Гумешках то есть. Малахит-руду добывали, лазоревку тоже. Ну, когда и королек с витком попадали и там протча, что подойдет.
Один-от молодой парень был, неженатик, а уж в глазах зеленью отливать стало. Другой постарше. Этот и вовсе изробленный. В глазах зелено, и щеки будто зеленью подернулись. И кашлял завсе тот человек.
В лесу-то хорошо. Пташки поют-радуются, от земли воспарение, дух легкий. Их, слышь-ко, и разморило. Дошли до Красногорского рудника. Там тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да сразу и уснули. Только вдруг молодой, — ровно его кто под бок толкнул, — проснулся. Глядит, а перед ним на грудке руды у большого камня женщина какая-то сидит. Спиной к парню, а по косе видать — девка. [317x427]Коса ссиза-черная и не как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце ленты не то красные, не то зеленые. Сквозь светеют и тонко этак позванивают, будто листовая медь. Дивится парень на косу, а сам дальше примечает. Девка небольшого росту, из себя ладная и уж такое крутое колесо — на месте не посидит. Вперед наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Однем словом, артуть-девка. Слыхать — лопочет что-то, а по-каковски — неизвестно, и с кем говорит — не видно. Только смешком все. Весело, видно, ей.
Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло.
— Мать ты моя, да ведь это сама Хозяйка! Ее одежа-то. Как я сразу не приметил? Отвела глаза косой-то своей.
А одежа и верно такая, что другой на свете не найдешь. Из шелкового, слышь-ко, малахиту платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаз как шелк, хоть рукой погладить.
«Вот, — думает парень, — беда! Как бы только ноги унести, пока не заметила». От стариков он, вишь, слыхал, что Хозяйка эта — малахитница-то — любит над человеком мудровать.
Только подумал так-то, она и оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:
— Ты что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За погляд-от ведь деньги берут. Иди-ка поближе. Поговорим маленько.
Парень испужался, конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а все ж таки девка. Ну, а он парень — ему, значит, и стыдно перед девкой обробеть.
— Некогда, — говорит, — мне разговаривать. Без того проспали, а траву смотреть пошли.
Она посмеивается, а потом и говорит:
— Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, дело есть.
Ну, парень видит — делать нечего. Пошел к ней, а она рукой маячит, обойди-де руду-то с другой стороны. Он обошел и видит — ящерок тут несчисленно. И все, слышь-ко, разные. Одни, например, зеленые, другие голубые, которые в синь впадают, а то как глина либо песок с золотыми крапинками. Одни, как стекло либо слюда, блестят, а другие, как трава поблеклая, а которые опять узорами изукрашены.
Девка смеется.
— Не расступи, — говорит, — мое войско, Степан Петрович. Ты вон какой большой да тяжелый, а они у меня маленьки. — А сама ладошками схлопала, ящерки и разбежались, дорогу дали.
Вот подошел парень поближе, остановился, а она опять в ладошки схлопала, да и говорит, и все смехом:
— Теперь тебе ступить некуда. Раздавишь мою слугу — беда будет.
[305x409]Он поглядел под ноги, а там и земли незнатко. Все ящерки-то сбились в одно место, — как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан — батюшки, да ведь это руда медная! Всяких сортов
Синюшкин колодец (сказка)
Жил в нашем заводе парень Илья. Вовсе бобылем остался — всю родню схоронил. И от всех ему наследство досталось.
От отца — руки да плечи, от матери — зубы да речи, от деда Игната — кайла да лопата, от бабки Лукерьи — особый поминок. Об этом и разговор сперва.
Она, видишь, эта бабка, хитрая была — по улицам перья собирала, подушку внучку готовила, да не успела.
Как пришло время умирать, позвала бабка Лукерья внука и говорит:
— Гляди-ка, друг Илюшенька, сколь твоя бабка пера накопила! Чуть не полное решето! Да и перышки какие! Одно к одному — мелконькие да пестренькие, глядеть любо! Прими в поминок — пригодится!
Как женишься да принесет жена подушку, тебе и не зазорно будет: не в диковинку-де мне — свои перышки есть, еще от бабки остались.
Только ты за этим не гонись, за подушкой-то! Принесет — ладно, не принесет
— не тужи. Ходи веселенько, работай крутенько, и на соломке не худо поспишь, сладкий сон увидишь. Как худых дум в голове держать не станешь, так и все у тебя ладно пойдет, гладко покатится. И белый день взвеселит, и темна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки заведешь, тут хоть в пень головой — все немило станет.
— Про какие, — спрашивает Илья, — ты, бабушка, худые думки сказываешь?
— А это, — отвечает, — про деньги да про богатство. Хуже их нету. Человеку от таких думок одно расстройство да маята напрасная. Чисто да по совести и пера на подушке не наскрести, не то что богатство получить.
— Как же тогда, — спрашивает Илья, — про земельное богатство понимать? Неуж ни за что считаешь? Бывает ведь…
— Бывать-то бывает, только ненадежно дело: комочками приходит, пылью уходит, на человека тоску наводит. Про это и не думай, себя не беспокой! Из земельного богатства, сказывают, одно чисто да крепко. Это когда бабка Синюшка красной девкой обернется да сама своими рученьками человеку подаст. А дает Синюшка богатство гораздому да удалому, да простой душе. Больше никому. Вот ты и попомни, друг Илюшенька, этот мой последний наказ.
Поклонился тут Илья бабке:
— Спасибо тебе, бабка Лукерья, за перья, а пуще всего за наставленье. Век его не забуду.
Вскорости умерла бабка… Остался Илюха один-одинешенек, сам большой, сам маленький. Тут, конечно, похоронные старушонки набежали, покойницу обмыть, обрядить, на погост проводить. Они — эти старушонки — тоже не от сладкого житья по покойникам бегают. Одно выпрашивают, другое выглядывают. Живо все бабкино обзаведенье по рукам расхватали. Воротился Илья с могильника, а в избе у него голым-голехонько. Только то и есть, что сам сейчас на спицу повесил: зипун да шапка. Кто-то и бабкиным пером покорыстовался: начисто выгреб из решета. Только три перышка в решете зацепилось. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое.
Пожалел Илья, что не уберег бабкин поминок.
«Надо, — думает, — хоть эти перышки к месту прибрать, а то нехорошо как-то. Бабка от всей души старалась, а мне будто и дела нет».
Подобрал с полу каку-то синюю ниточку, перевязал эти перышки натуго да и пристроил себе на шапку.
«Тут, — думает, — самое им место. Как надевать либо снимать шапку, так и вспомнишь бабкин наказ. А он, видать, для жизни полезный. Всегда его в памяти держать надо».
Надел потом шапку да зипун и пошел на прииск. Избушку свою и запирать не стал, потому в ней — ничем-ничего. Одно пустое решето, да и то с дороги никто не подберет.
Илья возрастной парень был, давно в женихах считался. На прииске-то он годов шесть либо семь робил. Тогда ведь, при крепости-то, с малолетства людей на работу загоняли. До женитьбы иной, глядишь, больше десятка годов уж на барина отхлещет. И этот Илья, прямо
Серебряное копытце (сказка)
[показать]Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя.
Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей — не знают ли кого, а соседи и говорят:
— Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми её.
— Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я её учить-то стану?
Потом подумал-подумал и говорит:
— Знавал я Григорья, да и жену его тоже. Оба весёлые да ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её. Только пойдёт ли?
Соседи объясняют: [292x412]
— Плохое житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.
— И то правда,— отвечает Кокованя. — Уговорю как-нибудь.
В праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит — полна изба народу, больших и маленьких. У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно. Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
— Это у вас Григорьева-то подарёнка? Хозяйка отвечает:
[показать]— Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!
Кокованя и говорит:
— Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
Потом и спрашивает у сиротки:
— Ну как, подарёнушка, пойдёшь ко мне жить? Девчоночка удивилась:
— Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?
— Да так, — отвечает,— само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
— Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.
— Я, — говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю, да всё увидеть не могу.
— Застрелишь его?
— Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет. [показать]
— Тебе на что это?
— А вот пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу. Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый. Она и говорит:
— Пойду. Только ты эту кошку, Мурёнку, тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
— Про это,— отвечает Кокованя,— что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
Хозяйка слышит их разговор. Рада-радёхонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт. Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал. Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трётся у ног-то да мурлычет: “Пр-равильно придумал. Пр-равильно”. [290x414]
Вот и повёл Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она
Золотой волос (сказка)
Было это в давних годах. Наших русских в здешних местах тогда и в помине не было. Башкиры тоже не близко жили. Им, вишь, для скота приволье требуется, где еланки да степочки. На Нязях там, по Ураиму, а тут где же? Теперь лес — в небо дыра, а в ту пору и вовсе ни пройти, ни проехать. В лес только те и ходили, кто зверя промышлял.
И был, сказывают, в башкирах охотник один, Айлыпом прозывался. Удалее его не было. Медведя с одной стрелы бил, сохатого за рога схватит да через себя бросит — тут зверю и конец. Про волков и протча говорить не осталось. Ни один не уйдет — лишь бы Айлып его увидал.
Вот раз едет этот Айлып на своем коне по открытому месту и видит — лисичка бежит. Для такого охотника лиса — добыча малая.
Ну, все же таки думает: «Дай позабавлюсь, плеткой пришибу». Пустил Айлып коня, а лисичку догнать не может. Приловчился стрелу пустить, а лисичка — быть бывало. Ну, что? Ушла так ушла — ее счастье. Только подумал, а лисичка вон она, за пенечком стоит, да еще потявкивает, будто смеется: «Где тебе!»
Приловчился Айлып стрелу пустить — опять не стало лисички. Опустил стрелу — лисичка на глазах да потявкивает: «Где тебе!»
Вошел в задор Айлып: «Погоди, рыжая!»
Еланки кончились, пошел густой-прегустой лес. Только это Айлыпа не остановило. Слез он с коня да за лисичкой пешком, а удачи все нет. Тут она, близко, а стрелу пустить не может. Отступиться тоже неохота. Ну, как — этакий охотник, а лису забить не сумел! Так-то и зашел Айлып вовсе в неведомое место. И лисички не стало. Искал, искал — нет.
«Дай, — думает, — огляжусь, где хоть я».
Выбрал листвянку повыше да и залез на самый шатер. Глядит, недалечко от той листвянки речка с горы бежит. Небольшая речка, веселая, с камешками разговаривает и в одном месте так блестит, что глаза не терпят. «Что, — думает, — такое?» Глядит, а за кустом на белом камешке девица сидит красоты невиданной, неслыханной, косу через плечо перекинула и по воде конец пустила. А коса-то у ней золотая и длиной десять сажен. Речка от этой косы так горит, что глаза не терпят.
Загляделся Айлып на девицу, а она подняла голову да и говорит:
— Здравствуй, Айлып! Давно я от своей нянюшки-лисички про тебя наслышана. Будто ты всех больше да краше, всех сильнее да удачливее. Не возьмешь ли меня замуж?
— А какой, — спрашивает, — за тебя калым платить?
— Какой, — отвечает, — калым, коли мой тятенька всему золоту хозяин! Да и не отдаст он меня добром. Убегом надо, коли смелости да ума хватит.
Айлып рад-радехонек. Соскочил с листвянки, подбежал к тому месту, где девица сидела, да и говорит:
— Коли твое желание такое, так про меня и слов нет. На руках унесу, никому отбить не дам.
В это время лисичка у самого камня тявкнула, ткнулась носом в землю, поднялась старушонкой сухонькой да и говорит:
— Эх, Айлып, Айлып, пустые слова говоришь! Силой да удачей похваляешься, а не мог вот в меня стрелу пустить!
— Правда твоя, — отвечает. — В первый раз со мной такая оплошка случилась.
— То-то и есть. А тут дело похитрее будет. Эта девица — Полозова дочь, прозывается Золотой Волос. Волосы у нее из чистого золота. Ими она к месту и прикована. Сидит да косу
Голубая змейка (сказка)
Росли в нашем заводе два парнишечка, по близкому соседству: Ланко Пужанко да Лейко Шапочка. Кто и за что им такие прозвания придумал, это сказать не умею. Меж собой эти ребята дружно жили. Под — стать подобрались. Умишком вровень, силенкой вровень, ростом и годами тоже.
И в житье большой различки не было. У Ланка отец рудобоем был, у Лейка на золотых песках горевал, а матери, известно, по хозяйству мытарились. Ребятам и нечем было друг перед дружкой погордиться. Одно у них не сходилось. Ланко свое прозвище за обиду считал, а Лейку лестно казалось, что его— этак ласково зовут — Шапочка. Не раз у матери припрашивал. — Ты бы, мамонька, сшила мне новую шапку! Слышишь, — люди меня Шапочкой зовут, а у меня тятин малахай, да и тот старый. Дружбе ребячьей это не мешало. Лейко первый в драку лез, коли кто обзовет Ланка Пужанком. — Какой он тебе Пужанко? Кого испугался? Так вот и росли парнишечки рядком да ладком. Рассорки, понятно, случались, да не надолго. Промигаться не успеют, опять вместе. И то у ребят вровень пришлось, что оба последними в семьях росли. Повольготнее таким-то. С малыми не водиться. От снегу до снегу домой только поесть да поспать прибегут. Мало ли в ту пору у ребят всякого дела: в бабки поиграть, в городки, шариком, порыбачить тоже, покупаться, за ягодами, за грибами сбегать, все горочки облазить, пенечки на одной ноге обскакать.
Утянутся из дома с утра — ищи их! Только этих ребят не больно искали. Как вечером прибегут домой, так на них поварчивали: — Пришел, наше шатало! Корми-ко его! Зимой по-другому приходилось. Зима, известно, всякому зверю хвост подожмет и людей не обойдет. Ланка с Лейком зима по избам загоняла. Одежонка, видишь, слабая, обувка жиденькая, — недалеко в них ускочишь. Только и хватало тепла из избы в избу перебежать. Чтоб большим под руку не подвертываться, забьются оба на полати да там и посиживают.
Двоим-то все-таки веселее. Когда и поиграют, когда про лето вспоминают, когда просто слушают, о чем большие говорят. Вот раз сидят этак-то, а к лейковой сестре Марьюшке подружки набежали. Время к новому году подвигалось, а по девичьему обряду в ту пору про женихов ворожат.
Девчонки и затеяли такую ворожбу. Ребятам любопытно поглядеть, да разве подступишься. Близко не пускают, а Марьюшка по-свойски еще подзатыльников надавала. — Уходи на свое место! Она, видишь, эта Марьюшка из сердитеньких была. Который год в невестах, а женихов не было. Девушка будто и вовсе хорошая, да маленько косоротенька. Изъян вроде и невелик, а парни все же браковали ее из-за этого. Ну, она и сердилась. Забились ребята на полати, пыхтят да помалкивают, а девчонкам весело. Золу сеют, муку по столешнице раскатывают, угли перекидывают, в воде брызгаются. Перемазались все, с визгом хохочут одна над другой, только Марьюшке не весело.
Она, видно, изверилась во всякой ворожбе, говорит: — Пустяк это. Одна забава. Одна подружка на это и скажи: — По-доброму-то ворожить боязно. — А как? — спрашивает Марьюшка. Подружка и рассказала: — От бабушки слыхала, -самое правильное гадание будет такое. Надо вечером, как все уснут, свой гребешок на ниточке повесить на поветях, а на другой день, когда еще никто не пробудился, снять этот гребешок, — тут все и увидишь. Все любопытствуют
Чудесные лапоточки (сказка)
Жил-был в одной деревне мужик Иван. Задумал он брата Степана в дальнем селе проведать.
А день был жаркий, дорога пыльная. Идёт наш Иван, идёт - устал.
“Дойду, - думает, - до речки; там водички попью, отдохну”.
Приходит он к речке, а на берегу сидит незнакомый старичок. Лапти свои снял, под берёзку поставил, сидит, закусывает. Попил Иван воды, лицо умыл, подходит к старичку:
- Ты, дедушка, далеко ли собрался?
- Далеко, милый. Я в Москву иду. Удивился Иван:
- В Москву? Пешком? Да ты, дедушка, полгода протопаешь!
А дедушка отвечает:
- Нет, милый, не полгода. Я себе лапти сплёл. Не простые они, чудесные. Обуюсь в них, - ноги у меня сами и побегут. Посидели они рядом, побеседовали; потом дедушка лёг под берёзку и заснул.
“Вот бы мне такие лапти! Сниму-ка я свои да обменяюсь с дедом. В чудесных лаптях я к брату-то мигом добегу”.
Снял он свои лапти, под берёзку поставил, а дедовы-то взял потихоньку да обулся.
Только он обулся - как подхватило-то нашего Ивана, перекувырнуло в воздухе, да и понесло по дороге! Бежит он со всех ног. Перепугался, кричит:
- Ноги, вы куда? Стойте!
А лапти так его и несут. Не может Иван остановиться.
Подбегает он к селу, где брат живёт. Вот и дом брата. Влетает в сени, - ведро опрокинул, на метлу наскочил, да и повалился на кучу сухих веников. Лежит, ногами в воздухе болтает.
“Ой, - думает, - беда. Плохо я сделал, чужое добро без спроса взял. Надо поскорее лапти сбросить!” Развязал он лапти, скинул с ног -они и остановились. Стыдно стало Ивану.
“Как же это я дедушку-то обидел? Ой, нехорошо! Стану возвращаться - отдам ему его лапти. Ну, а уж теперь в избу пойду”.
Цыган и черт (сказка)
Ехал цыган. Заезжат в одну деревню, стучит в дом — никто не отвечат. Он в другой дом стучит — никто не отвечат. Чё тако? Всю деревню обошел, никого в избах нету.
На краю деревни маленька избушка стояла, цыган в нее зашел. Видит: на печке старик со старухой сидят, от страха дрожат, скукурючились. Цыган спрашиват:
— Вы чё на печке сидите? Где народ?
Они ему отвечают:
— Наповадился к нам черт и всех людей сожрал. Теперь наша очередь. Велел поправляться, а то больно сухи да стары. Скоро ись прилетит. Тебя тоже съест.
И точно. В этот момент в аккурат черт залетат. Увидел цыгана и говорит:
— Я тебя съем!
— Погоди, — отвечат цыган. — Давай-ка лучше поспоримся: кто кого победит, тот того и съест.
— Ладно, — согласился черт.
Вот начали спорить. Черт забират камень в лапу и давай давить изо всей силы. Давил, давил — камень в песок измял.
Цыган виду не подает, держится так это. Тут у бабки на печке миска с творогом стояла. Он забират в кулак этот творог и давай тоже жать. Жиманул — вода сквозь пальцы побежала, сыворотка.
— Вот как, паря, надо давить, — говорит. — А то у тебя кого — песок. Надо чтобы сок выгнать.
Черт молчит, давай уже оглядываться. Потом говорит:
— Знаешь чё, давай ты будешь мой старший брат, а я — младший.
— Давай.
Вышли из избы и пошли вместе по дороге. Идут, идут, видят: пасутся быки. Черт подскочил к одному, за хвост схватил и шкуру с него сдернул, с быка-то. Шкуру сдернул, кишки выкинул, мясо разделал.
Говорит цыгану:
— Ташши, брат, полну шкуру воды из колодца!
Цыган шкуру забрал, пошел к колодцу, взял лопату и давай сруб окапывать. А черт ждал, ждал его, не дождался. Побежал к цыгану. Тот колодец окапывает.
— Ты чё делашь?
— Колодец выкапываю. Маленько подкопаю, сгребу и весь тебе принесу!
— Да ты чё, паря, нам куды столь воды-то? Взял шкуру, опустил в колодец, полную воды набрал и унес к костру. Костер уже прогорел.
— Вали, — говорит цыгану, — по дрова.
Тот пошел, веревку взял с собой. Пришел в лес и давай лесины обвязывать. Черт ждал, ждал, не стерпел, опять бежит, ревет:
— Тебя за смертью отправлять! Кого ты там делашь?
— Лес обвязываю, счас тебе весь его и припру!
— Не надо! Ты чё? — Сам одну сухостоину выворотил и уташшил. Цыган следом пришел. Поели, чаю попили. Черт быка почти что один умял. Посидели.
Цыган говорит:
— Пошли ко мне в гости?
— Пошли.
Идут. К костру подходят, а навстречу ребятишки, бегут, кричат:
Папка идэ,
Черта ведэ —
Мы его съедэ!
Черт испугался и удрал. Дескать, с цыганом свяжешься — проку не будет!
- КОНЕЦ -
Царица Екатерина и сапожникова жена (сказка)
На море, на океане, на острове Буяне стоит бык печёный, во рту чеснок толчёный, с одного боку режь, а с другого макай да ешь. Это пока ещё присказка, а присказка перед сказкой, что верстовой столб полосатый при дороге. От столба путь начинается, от присказки сказка слушается.
Было то ни далеко, ни близко, случилось ни высоко, ни низко, в некотором царстве, в некотором государстве, а именно в том, где мы с вами живём.
Стоял молодой солдат на часах во дворце царицы Екатерины. Ремни набелённые грудь перекрещивают, медные бляхи начищены, ружьё на плече, тесак на боку. Стоит, не шелохнётся. Да вспомнил свою милую, младшую служаночку при дворцовой кухне, и улыбнулся.
Тут как раз царица Екатерина мимо проходила, за ней свита — генералы да министры. А в тот день гневлива царица была — то ли спалось плохо, то ли, как говорится, с левой ноги встала. Как приметила, что солдат улыбнулся, обернулась к генералу, даёт приказ:
— Этого солдата примерно наказать! Завтра утром, когда с караула сменится, дать ему пять палок. [399x204]
Генерал приказ записал и солдату протянул:
— Сам своему начальству отдашь.
— Так точно, слушаюсь! — солдат ответил и улыбаться перестал.
Наутро получил он пять палок ни за что ни про что, да ведь душа не на постоялом дворе живёт, с пяти ударов её из тела не выгонишь. Перетерпел солдат, думал, на том всё и кончится. Однако не так вышло.
День перебыл, ночь опять в карауле отстоял. А как утро настало, его снова наказывают. Потому-де в царицыном приказе написано: утром, как с караула сменится, дать пять палок. И никто того приказа не отменял.
Царица, ясное дело, про солдата и думать забыла, у генерала спина не болит, а офицеры своё дело исполняют.
Совсем плохое житьё у солдата пошло — что ни день по плечам палки гуляют.
Собрал он последние гроши и побрёл в трактир. Думает: «Хоть чаркой горе развею». А как налили ему чарку, он и пить не стал. Сидит пригорюнившись, солдатскую долю клянёт.
Тут подходит к нему неизвестный старичок и спрашивает:
— Что, солдат, невесел, чего голову повесил?
Ну, солдат ему всё как есть и рассказал.
Помолчал старичок и говорит:
— Не всякому горю поможешь, а твою беду отвести можно. Есть у меня заветная шкатулка с музыкой, что когда-то с турецкой войны принёс. Я ведь тоже, как ты, солдатом был. Играет эта шкатулка два сигнала военных: зорьку-побудку да вечерний отбой…
— Ну и что толку в твоей шкатулке? — перебил старичка солдат. — Я эти сигналы каждый день слышу.
— Ты, парень, не торопись. Когда смелешь, тогда и съешь. Не дослушав, не отказывайся, с ползагадки не догадывайся. А моя кума Агриппина, слышь, на царицу Екатерину похожа. И лицом и станом, будто сестры родные. Только доли у них разные: одна царица, а другая сапожникова молодица. Вот и думаю я так подладить, чтоб моя кума царицын приказ отменила…
Ничего солдатик не понимает, лишь глазами хлопает.
— Это как же сапожникова жена царицын приказ отменит?!
— А шкатулка на что? — старик смеётся. — Ведь она у меня волшебная. Словом, выходи вечером из дворца, я тебя поджидать буду.
Встретились они, как порешили, у дворцовой ограды, едва месяц на небе показался. Тут старик откинул крышку у шкатулки. Заиграла она отбой, а старик с солдатом — ать-два! ать-два! — вокруг дворца вышагивают. Обнесли кругом шкатулку, и заснули все во дворце крепким сном. И стража, и слуги, и фрейлины, и придворные, и блохи на собаках, и тараканы на кухне, и сама царица.
А потом отправились к бедному домишку, где сапожник с женой жили, и вокруг него шкатулку обнесли. Теперь и здесь спят — буди, не добудишься.
Полдела сделано, за другие полдела принялись. Поменяли они старикову куму Агриппину с царицей Екатериной. Царицу на жёсткую лавку уложили, а сапожникову жену — на золочёную кровать, на пуховую перину и атласным одеялом укрыли.
Ранним утром старик таким же манером зорьку-побудку сыграл.
Просыпаются все, и сапожник проснулся. Смотрит — жена ещё лежит. Никогда такого не бывало.
— Эй, жёнка, вставай! Печь у тебя не топлена, каша не сварена. А на тощее брюхо я много не наработаю.
Открыла глаза Екатерина, так и вскипела гневом:
— Как ты, грязный мужик, посмел мою царскую особу обеспокоить!
Царевна-несмеяна (сказка)
Как подумаешь, куда велик божий свет! Живут в нем люди богатые и бедные, и всем им просторно, и всех их призирает и рассуждает господь. Живут роскошные — и празднуют; живут горемычные — и трудятся; каждому своя доля!
В царских палатах, в княжьих чертогах, в высоком терему красовалась Несмеяна-царевна. Какое ей было житье, какое приволье, какое роскошье! Всего много, все есть, чего душа хочет; а никогда она не улыбалась, никогда не смеялась, словно сердце ее ничему не радовалось. Горько было царю-отцу глядеть на печальную дочь.
Открывает он свои царские палаты для всех, кто пожелает быть его гостем.
- Пускай,- говорит,- пытаются развеселить Несмеяну-царевну; кому удастся, тому она будет женою.
Только это вымолвил, как закипел народ у княжьих ворот! Со всех сторон едут, идут - и царевичи и княжевичи, и бояре и дворяне, полковые и простые; начались пиры, полились меды — царевна все не смеется.
На другом конце в своем уголке жил честной работник; по утрам он двор убирал, вечерами скот пасал, в беспрестанных был трудах.
Хозяин его - человек богатый, правдивый, платою не обижал. Только покончился год, он ему мешок денег на стол:
- Бери,- говорит,- сколько хочешь!
А сам в двери и вышел вон.
Работник подошел к столу и думает: как бы перед богом не согрешить, за труды лишнего не положить? Выбрал одну только денежку, зажал ее в горсть да вздумал водицы напиться, нагнулся в колодезь - денежка у него выкатилась и потонула на дно. Остался бедняк ни при чем. Другой бы на его месте заплакал, затужил и с досады б руки сложил, а он нет.
- Все,- говорит,- бог посылает; господь знает, кому что давать: кого деньгами наделяет, у кого последние отнимает. Видно, я худо рачил, мало трудился, теперь стану усердней!
И снова за работу - каждое дело в его руках огнем горит!
Кончился срок, минул еще год, хозяин ему мешок денег на стол:
- Бери,- говорит,- сколько душа хочет!
А сам в двери и вышел вон.
Работник опять думает, чтоб бога не прогневить, за труд лишнего не положить; взял денежку, пошел напиться и выпустил невзначай из рук - денежка в колодезь и потонула.
Еще усерднее принялся он за работу, ночь недосыпает, день недоедает.
Поглядишь: у кого хлеб сохнет, желтеет, а у его хозяина все бутеет; чья скотина ноги завивает, а его по улице брыкает; чьих коней под гору тащат, а его и в поводу не сдержать. Хозяин разумел, кого благодарить, кому спасибо говорить.
Кончился срок, миновал третий год, он кучу денег на стол:
- Бери, работничек, сколько душа хочет; твой труд, твоя и деньга!
А сам вышел вон.
Берет работник опять одну денежку, идет к колодезю воды испить — глядь: последняя деньга цела, и прежние две наверх выплыли. Подобрал он их, догадался, что бог его за труды наградил; обрадовался и думает:
"Пора мне бел свет поглядеть, людей распознать!"
Подумал и пошел куда глаза глядят. Идет он полем, бежит мышь:
- Ковалек, дорогой куманек! Дай денежку; я тебе сама пригожусь!
Царевна-лягушка (сказка)
[показать]В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь с царицей; у них было три сына, удальцы такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Младшего звали Иван-царевич. Как стали сыновья на возрасте, собрал их царь и говорит:
- Вот что, сынки, пора вам жениться, возьмите каждый по стреле, выходите в чистое поле, натяните тугие луки и стреляйте в разные стороны. Куда чья стрела упадет, там и ищите себе жену. Стрела старшего брата упала на боярский двор, подняла ее боярская дочь и подала царевичу. Стрела среднего брата полетела на широкий купеческий двор, подала ему стрелу молодая дочь купеческая. Пустил свою стрелу младший брат - улетела стрела никто не знает куда. Вот он шел-шел, дошел до грязного болота и видит, сидит на кочке лягушка-квакушка и его стрелу держит.
[показать]
Воротился Иван-царевич к отцу и говорит ему:
- Что мне делать? Нельзя же мне лягушку за себя взять! Век жить - не поле перейти. Лягушка не ровня мне.
- Бери! - отвечает ему царь. - Знать, судьба твоя такая.
Вот поженились царевичи: старший на боярышне, средний на купеческой дочери, а Иван-царевич на лягушке-квакушке. Много ли, мало ли времени проходит, призывает их царь и приказывает:
- А ну-ка, которая из невесток хозяйничает лучше всех. Чтобы жены ваши испекли мне к завтрему по мягкому белому хлебу.
Воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.
- Ква-ква, Иван-царевич! Что закручинился? - спрашивает его лягушка.- Аль услышал от отца своего слово неприветливое?
- Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе к завтрему изготовить мягкий белый хлеб.
- Не тужи, царевич, не горюй! Ложись-ка спать-почивать, утро вечера мудренее!
Уложила царевича спать да сбросила с себя лягушечью кожу и обернулась девицей-красавицей, Василисой Премудрою, вышла на красное крыльцо, ударила в ладоши и закричала громким голосом:
- Мамки, няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь, испеките мне к утру мягкий белый хлеб, какой по праздникам едала я у моего родного батюшки.
Наутро проснулся Иван-царевич, у квакушки хлеб давно готов - пышный, румяный и такой красоты, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен хлеб разными хитростями, выведены сверху города и с заставами. Иван-царевич обрадовался, завернул хлеб в полотенце и понес к отцу. Принесли свои хлебы и другие сыновья.
Царь сперва принял хлеб от старшего сына, посмотрел-посмотрел и отослал на кухню. Принял от среднего сына и отослал туда же. Подал свой хлеб Иван-царевич, а царь и говорит:
- Вот это хлеб, так хлеб, его только в праздник есть! - и приказал подать его к царскому столу.
[420x624]
После того царь сказал сыновьям:
- Хочу теперь посмотреть, которая из невесток лучше всех рукодельничает. Чтобы жены ваши соткали мне за единую ночь по ковру.
Воротился домой Иван-царевич невесел, опять ниже плеч буйну голову повесил.
- Ква-ква, Иван-царевич! Что закручинился? Аль царю-батюшке мой хлеб не по нраву пришелся, аль услышал от него слово жесткое, неприветливое?
- Как мне не кручиниться, как не печалиться? Государь мой батюшка за хлеб велел благодарить, да еще приказал тебе за единую только ночь соткать ему шелковый ковер.
- Не тужи, царевич, не горюй! Ложись-ка спать, сам увидишь, что утро вечера мудренее!
Уложила его спать, а сама сбросила лягушечью кожу и обернулась девицей-красавицей, Василисою Премудрой, вышла на красное крыльцо, ударила в ладоши и закричала громким голосом:
- Мамки, няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь шелковый ковер ткать -чтоб таков был, на каком сиживала я у моего родного батюшки!
Наутро проснулся Иван-царевич, лягушка по полу скачет, а ковер у нее давно готов - и такой чудный, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен ковер златом-серебром, вышито на нем все царство, с городами и деревнями, с горами и лесами, с реками и озерами. Обрадовался Иван-царевич, взял ковер и понес к отцу. В это время принесли ковры и другие
Царевна - лягушка
[показать]В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына. Младшего звали Иван-царевич.
Позвал однажды царь сыновей и говорит им:
— Дети мои милые, вы теперь все на возрасте, пора вам и о невестах подумать!
— За кого же нам, батюшка, посвататься?
— А вы возьмите по стреле, натяните свои тугие луки и пустите стрелы в разные стороны. Где стрела упадёт — там и сватайтесь.
Вышли братья на широкий отцовский двор, натянули свои тугие луки и выстрелили.
Пустил стрелу старший брат. Упала стрела на боярский двор, и подняла её боярская дочь. Пустил стрелу средний брат — полетела стрела к богатому купцу во двор. Подняла её купеческая дочь.
Пустил стрелу Иван-царевич — полетела его стрела прямо в топкое болото, и подняла её лягушка-квакушка...
Старшие братья как пошли искать свои стрелы, сразу их нашли: один — в боярском тереме, другой — на купеческом дворе. А Иван-царевич долго не мог найти свою стрелу. Два дня ходил он по лесам и по горам, а на третий день зашёл в топкое болото. [показать] Смотрит — сидит там лягушка-квакушка, его стрелу держит. Иван-царевич хотел было бежать и отступиться от своей находки, а лягушка и говорит:
— Ква-ква, Иван-царевич! Поди ко мне, бери свою стрелу, а меня возьми замуж.
Опечалился Иван-царевич и отвечает:
— Как же я тебя замуж возьму? Меня люди засмеют!
— Возьми, Иван-царевич, жалеть не будешь!
Подумал-подумал Иван-царевич, взял лягушку-квакушку, завернул её в платочек и принёс в своё царство-государство.
Пришли старшие братья к отцу, рассказывают, куда чья стрела попала. Рассказал и Иван-царевич. Стали братья над ним смеяться, а отец говорит:
— Бери квакушку, ничего не поделаешь!
Вот сыграли три свадьбы, поженились царевичи: старший царевич — на боярышне, средний — на купеческой дочери, а Иван-царевич — на лягушке-квакушке. На другой день после свадьбы призвал царь своих сыновей и говорит:
— Ну, сынки мои дорогие, теперь вы все трое женаты. Хочется мне узнать, умеют ли ваши жёны хлебы печь. Пусть они к утру испекут мне по караваю хлеба.
Поклонились царевичи отцу и пошли. Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.
— Ква-ква, Иван-царевич, — говорит лягушка-квакушка, — что ты так опечалился? Или услышал от своего отца слово неласковое?
— Как мне не печалиться? — отвечает Иван-царевич. — Приказал мой батюшка, чтобы ты сама испекла к утру каравай хлеба...
— Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше спать-почивать: утро вечера мудренее!
Уложила квакушка царевича спать, а сама сбросила с себя лягушечью кожу и обернулась красной девицей [показать]Василисой Премудрой — такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать!
Взяла она частые решета, мелкие сита, просеяла муку пшеничную, замесила тесто белое, испекла каравай — рыхлый да мягкий, изукрасила каравай разными узорами мудрёными: по бокам — города с дворцами, садами да башнями, сверху — птицы летучие, снизу — звери рыскучие...
Утром будит квакушка Ивана-царевича:
— Пора, Иван-царевич, вставай, каравай неси!
Положила каравай на золотое блюдо, проводила Ивана-царевича к отцу. Пришли и старшие братья, принесли свои караваи, только и посмотреть не на что: у боярской дочки хлеб подгорел, у купеческой — сырой да кособокий получился.
Царь сначала принял каравай у старшего царевича, взглянул на него и приказал отнести псам дворовым. Принял у среднего, взглянул и сказал:
— Такой каравай только от большой нужды есть будешь!
Дошла очередь и до Ивана-царевича. Принял царь от него каравай и сказал: [показать]
Хрустальная гора (сказка)
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, а у царя было три сына. Вот дети и говорят ему:
- Государь-батюшка! Благослови нас, мы на охоту поедем.
Отец благословил, и они поехали в разные стороны.
Младший сын ездил, ездил и заплутался; выезжает на поляну, на поляне лежит палая лошадь, около этой падали собралось много всяких зверей, птиц и гадов.
Поднялся сокол, прилетел к царевичу, сел ему на плечо и говорит:
- Иван-царевич, раздели нам эту лошадь; лежит она здесь тридцать три года, мы все спорим, а как поделить - не придумаем.
Слез тогда царевич со своего доброго коня и разделил падаль: зверям отдал кости, птицам - мясо, гадам кожу, а голову дал муравьям.
- Спасибо, Иван-царевич! - сказал сокол. - За эту услугу можешь ты обращаться ясным соколом и муравьем всякий раз, когда захочешь.
Иван-царевич ударился о сырую землю, сделался ясным соколом, взвился, полетел в тридесятое царство; а в том государстве беда приключилась: больше чем наполовину втянуло его в хрустальную гору.
Прилетел прямо во дворец, оборотился добрым молодцем и спрашивает придворную стражу:
- Не возьмет ли ваш государь меня на службу к себе?
- Отчего не взять такого молодца?
Вот он и поступил к тому царю на службу и живет у него неделю, другую и третью.
Стала просить царевна:
- Государь мой батюшка! Позволь мне с Иваном-царевичем на хрустальной горе погулять.
Царь позволил. Сели они на добрых коней и поехали.
Подъезжают к хрустальной горе, вдруг, откуда ни возьмись, выскочила золотая коза.
Царевич погнался за ней; скакал, скакал, козы не добыл, а воротился назад - и царевны нету! Что делать? Как к царю на глаза показаться?
Нарядился он таким древним старичком, что и признать нельзя; пришел во дворец и говорит царю:
- Ваше величество! Найми меня пасти стадо.
- Хорошо, будь пастухом; коли прилетит змей о трех головах - дай ему три коровы, коли о шести - дай шесть коров, а коли о двенадцати - то отсчитывай двенадцать коров.
Иван-царевич погнал стадо по горам, по долам; вдруг летит с озера змей о трех головах:
- Эй, Иван-царевич, за какое ты дело взялся? Тебе бы сражаться, добру молодцу, а ты стадо пасешь! Ну-ка, отгони мне трех коров.
- Не жирно ли будет? - отвечает царевич. - Я сам в суточки ем по одной уточке, а ты трех коров захотел... Нет тебе ни одной!
Змей осерчал и вместо трех захватил шесть коров; Иван-царевич тотчас обернулся ясным соколом, снял у змея три головы и погнал стадо домой.
- Что, дедушка, - спрашивает царь, - прилетал ли змей трехглавый, дал ли ты ему трех коров?
- Нет, ваше величество, ни одной не дал!
На другой день гонит царевич стадо по горам, по долам; прилетает с озера змей о шести головах и требует шесть коров.
- Ах ты, чудо-юдо обжорливое! Я сам в суточки ем по одной уточке, а ты чего захотел! Не дам ни одной!
Змей осерчал и вместо шести захватил двенадцать коров; а царевич оборотился ясным соколом, бросился на змея и снял у него разом шесть голов.
Пригнал стадо; царь говорит:
- Что, дедушка, прилетал ли змей шестиглавый, поубавилось ли мое стадо?
- Прилетать-то прилетал, но ничего не взял!
Поздно вечером оборотился Иван- царевич в муравья и сквозь малую трещинку заполз в хрустальную гору; смотрит - в хрустальной горе сидит царевна.
- Здравствуй, - говорит Иван-царевич, - как ты сюда попала?
- Меня унес змей о двенадцати головах; живет он на батюшкином озере. В том змее сундук таится, в сундуке - заяц, в зайце - утка, в утке - яичко, в яичке - семечко; коли ты
Храбрый баран (сказка)
Пошли козёл и баран в глухой лес травы пощипать, погулять на приволье. Ходили, ходили—заблудились в тёмном лесу. Зашли в глухую чащобу, смотрят: волки под деревом обед варят.
Козёл барану тихонечко говорит:
— Что будем делать, друг баран? Видно, пропали мы. Съедят нас лютые волки.
Баран ещё тише говорит:
— Давай полезем на дерево,—авось на дереве волки нас не достанут!
Полезли козёл и баран на дерево.
Лезли, лезли, долезли до самой макушки. Сорвался с макушки баран, зацепился рогами за сук. Сук не выдержал, и полетел баран с дерева на землю, прямо туда, где волки обед варили.
Грохнулся о землю, заблеял с перепугу:
— Бэ-э-э!
Испугались волки, горшки повалили, огонь потоптали, разлили варево. Разбежались кто куда без оглядки.
Поднялся баран, встряхнулся и говорит козлу:
— Слезай, козёл, с дерева. Меня волки боятся, я всех волков разогнал. Вот я какой храбрый баран. Бэ-э-э!..
- КОНЕЦ -
У страха глаза велики (сказка)
На краю деревушки в избушке жили бабушка-старушка, внучка-хохотушка, курочка-квохтушка да мышка-хлопотушка. Бабушка с внучкой хозяйничали во всей избе, курочка за печкой, а мышка - в норке.
Бабушка каждый день за водой ходила, и внучка воду носила, и курочка к себе за печку воду таскала, и мышка водицу добывала.
У бабушки были вёдра бо-о-льшие, у внучки - поменьше, у курочки ведёрки с огурчик, а у мышки ведёрочки с напёрсточек.
Бабушка брала воду из колодца, внучка - из колоды, курочка - из лужицы, а мышка - из следа от поросячьего копытца.
Бабушка воду зачерпнёт, домой понесёт.
А вёдра-то у неё трё-ёх, трё-ёх! Вода из вёдер плё-ёх, плё-ёх! Да на землю ручейками. А внучка-то за бабушкой поторапливается. Ведёрки
у неё трёх-трёх, трёх-трёх! Водица из ведёрок плёх-плёх, плёх-плёх! Да на землю струйками, струйками..
Курочка за внучкой спешит. Ведёрочки её трёх-трёх-трёх! Водичка-то на землю плёх-плёх-плёх - ниточкой, ниточкой... Мышка бежит, торопится. Ведёрочки-то
у неё трёх-трёх-трёх-трёх! Водичка-то капелькой, капелькой на землю кап-кап-кап...
Так-то вот они и носили воду.
Раз пошли все четверо по воду. Зачерпнули воды, домой идут. Впереди бабушка выступает, за бабушкой внучка поспевает, за внучкой курочка спешит, за курочкой мышка бегом бежит...
А в сторонке, в зелёном садочке, под яблонькой, зайка отдыхал да и задремал. А на яблоньке-то, на длинной веточке, на коротеньком сучочке, яблочко висело. Давно оно поспело. Надоело ему висеть. «Эх, - думает яблочко, - кто бы яблоньку тряхнул да мне бы, спелому яблочку, помог бы с веточки упасть!»
А тут и налети ветерок-непоседа. Яблоньку тряхнул, а спелое яблочко-то с веточки бу-ух! Да зайке по носу.
Зайка спросонья вскочил... «Ой, батюшки!! Охотники!! Стреляют!!» - да бежать. Со страху ничего не видит, ничего не понимает...
А ему навстречу бабушка с внучкой, с курочкой и с мышкой. Да все с вёдрами, да с коромыслами, да с водичкой... Зайка со всего разбегу-то, с перепугу им прямо под ноги!
Старушку повалил, внучку подкосил, курочку на спинку перевернул, мышку лапкой прижал, да и был таков!
А у наших водоносов вёдра раскатились, вода разлилась, коромысла в сторону отлетели... Шуму-то, грому... Со страху-то они никак не опомнятся! Насилу поднялись да домой бежать!..
Бабушка на лавку упала, внучка за бабушку схоронилась, курочка за печку забилась, а мышка в норке дрожмя дрожит.
Бабушка сидит на лавке, со страху-то у неё в головушке помутилось. Никак она не поймёт, что за зверь такой ей под ноги шарахнулся? «Не иначе, как медведище! И как я ещё, старая, жива-то осталась?!»
Внучка в голос плачет: «Бабушка, волчище-то какой на меня наскочил! Глазищи-то, что свечки горят! Зубами щёлкает, а хвост-то какой! Я думала, он съест меня!»
Курочка за печкой затаилась, головку под крыло спрятала, сама себе не верит, что уцелела.
«Ну и лисица, - думает, - как это она меня упустила?! Ведь этакой второй лисы и не найдёшь!»
А мышка под печкой в норке дрожит. Ей кот-разбойник чудится: «Ну и котище был! Откуда такой взялся?! Глазищи-то, усищи какие! Лапищей-то он меня как притянул, - думала я, смерть мне! Как это я от него, от такого, да укатилась?!»
А зайка серенький в лес прибежал, под кустик забился, лежит, вздохнуть боится, а сам думу думает: «Охотники-то как подстерегли меня!
И сколько их было! Да всё с ружьями, с трещотками... Как только меня, серого, ноги унесли?! Хорошо, что долги выросли!»
Так-то вот, мои детушки. С той поры, с того времечка и говорят люди добрые: «У страха глаза велики - чего нет, и то видят!»
- КОНЕЦ -
У солнышка в гостях (сказка)
|
[показать]Однажды большая туча занавесила небо. Солнце три дня не показывалось. Заскучали цыплята без него. - Куда это солнышко девалось? - говорят. - Нужно его поскорее на небо вернуть. - Где же вы его найдёте? - закудахтала наседка. -Разве вы знаете, где оно живёт? - Знать-то мы не знаем, а кого встретим, того спросим, - ответили цыплята. Собрала их наседка в дорогу. Дала мешочек и сумочку. В мешочке - зёрнышко, в сумочке - маковинка. Отправились цыплята. Шли-шли - и видят: в огороде, за кочаном капусты, сидит улитка. Сама большая, рогатая, а на спине хатка стоит. Остановились цыплята и спрашивают: - Улитка, улитка, не знаешь ли, где солнышко живёт? - Не знаю. Вон на плетне сорока сидит - может, она знает. А сорока ждать не стала, пока к ней цыплята подойдут. [показать]Подлетела к ним, затараторила, затрещала: - Цыплята, куда вы идёте, куда? Цыплята, куда вы идёте, куда? Отвечают цыплята: - Да вот солнышко скрылось. Три дня его на небе не было. Идём его искать. - И я с вами пойду! И я с вами пойду! И я с вами пойду! - А ты знаешь, где солнышко живёт? - Я-то не знаю, а заяц, может, знает: он по соседству, за межой, живёт! — затрещала сорока. Увидел заяц, что к нему гости идут, поправил шапку, вытер усы и пошире ворота распахнул. [показать]- Заяц, заяц, - запищали цыплята, затараторила сорока, - не знаешь ли, где солнышко живёт? Мы его ищем.— Я-то не знаю, а вот моя соседка, утка, — та, наверно, знает: она около ручья, в камышах, живёт. Повёл заяц всех к ручью. А возле ручья утиный дом стоит и челнок рядом привязан. - Эй, соседка, ты дома или нет? - крикнул заяц. - Дома, дома! — закрякала утка. — Всё никак не могу просохнуть - солнца-то три дня не было. [показать]— А мы как раз солнышко идём искать! — закричали ей в ответ цыплята, сорока и заяц. — Не знаешь ли, где оно живёт? — Я-то не знаю, а вот за ручьём, под дуплистым буком, ёж живёт — он знает. Переправились они на челноке через ручей и пошли ежа искать. А ёж сидел под буком и дремал. - Ёжик, ёжик, - хором закричали цыплята, сорока, заяц и утка, - ты не знаешь, где солнышко живёт? Подумал ёж и говорит: [показать]- Как не знать! Знаю, где солнышко живёт. За буком -большая гора. На горе - большое облако. Над облаком -серебристый месяц, а там и до солнышка рукой подать!Взял ёж палку, нахлобучил шапку и зашагал впереди всех дорогу показывать. Вот пришли они на макушку высокой горы. А там облако за вершину уцепилось и лежит-полёживает. Залезли на облако цыплята, сорока, заяц, утка и ёж, уселись, и полетело облако прямёхонько к месяцу в гости. А месяц увидел их и поскорее засветил свой серебряный рожок. |
|
[показать]— Месяц, месяц, — закричали ему цыплята, сорока, заяц, утка да ёж, - покажи нам, где солнышко живёт! Три дня |
Три зятя (сказка)
|
[показать]Жили старик со старухой. И были у них три дочери - умницы и красавицы. Вот раз ехал старик с дровами из лесу, а ночь была тёмная. Лошадь идёт спотыкается, а потом и совсем встала. - Эх, - говорит старик, - кабы светлый Месяц выглянул, я бы ему старшую дочку в жёны отдал! Только сказал, а Месяц выглянул, всё кругом осветил. Старик быстро до дома доехал. Старшая дочка оделась, принарядилась, на крылечко вышла - её Месяц к себе и взял. Долго ли, коротко ли, зимой ехал старик с ярмарки. Одежонка на нём худая - зипун да шапка рваная. Замёрз, продрог, зубы стучат, кости хрустят. - Эх, - говорит старик, - кабы Солнышко выглянуло, я бы ему среднюю дочку в жёны отдал! Только сказал, а Солнце и выглянуло, согрело старика. Вот средняя дочка оделась, принарядилась, на крылечко вышла - её Солнышко в свои хоромы и забрало. Долго ли, коротко ли, тёплым летом поехал старик рыбу удить. Наловил рыбы полную лодку. Только хотел домой возвращаться, а ветер стих, и парус повис. [показать]- Эх, - говорит, - кабы Ветер подул в мой парус, я бы ему младшую дочку отдал!Только сказал, а Ветер как задует! Вот и младшая дочка оделась, принарядилась, на крылечко вышла, и Ветер её в свои хоромы забрал. Год прошёл, решил старик старшую дочку проведать. Шёл, шёл, поздно ночью пришёл к Месяцу. Встретила его дочка, обрадовалась. - Сейчас пойдёшь в баньку, косточки распаришь, отдохнёшь, - говорит дочка. - Что ты, - старик говорит, - ночь на дворе, темно в бане. Повела дочь старика в баню. А Месяц Месяцович в щёлку палец просунул - всю баню осветил: - Светло ли тебе, батюшка? - Светло, светло, зятюшка. Попарился старичок, погостил у Месяца и домой отправился. Шёл, шёл, поздно ночью пришёл. - Ну, - говорит, - старуха, топи баню. - Что ты, старик! Ночь на дворе - в бане темно. - Ничего, - говорит, - светло будет. Пошла старуха в баню, а старик палец в щель сунул: - Светло ли тебе, старуха? - Какое светло, темным-темнёхонько! Вдруг как оступилась бабушка, шайки-кадушки побила, воду пролила, еле жива выскочила. А старик всё палец в щели держит. Вот ещё год прошёл. Стал старик ко второй дочери собираться: - Пойду-ка я, старуха, среднюю дочь проведаю. [показать]И отправился в путь. Идёт-бредёт, останавливается: к Солнышку не близок путь. Шёл, шёл, поздно ночью пришёл. Встретила его дочка, обрадовалась. А старик ей: - Ох-ох-ох! Долог к тебе путь, доченька! Шёл-брёл, есть захотел. - Ничего, - говорит дочка. - Сейчас блинков испеку. - Что ты, что ты, доченька! Ночь на дворе - не время печь топить. - А у нас и печи в избе нет. Приготовила хозяйка тесто. Село Солнышко посреди избы, а жена ему тесто на голову льёт да старику блины подаёт - хорошие, румяные да масленые. Наелся старик, напился, спать повалился. Наутро домой отправился. Долго шёл, поздно ночью пришёл. - Ну, - говорит, - старуха, давай блины печь. - Что ты, старый, в уме ли? Ночь на дворе - не время печь затапливать. - А нам печь в избе и не нужна. Ты тесто делай, а печью я буду, - сказал старик и сел посреди избы. - Лей, - говорит, - мне на лысину. Налила ему старуха теста на лысину. Три дня после этого старика в бане отмывали, насилу отмыли. Ещё год прошёл. Стал старик к младшей дочке собираться: - Пойду я, старуха, младшую дочь проведаю. Идёт-бредёт, останавливается, реку широкую обходит. Наконец дошёл. Дочка и зять обрадовались. Погостил у них старик, попраздновал и домой отправился. А дочка да зять провожать пошли. Вот дошли до реки. Старик в обход идти собрался, а зять ему: |
Теремок (сказка)
Ехал мужик с горшками и потерял один горшок.
[показать]
Прилетела муха-горюха и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
Видит - никого нет. Она залетела в горшок и стала там жить-поживать.
[показать]
Прилетел комар-пискун и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха. А ты кто?
- Я комар-пискун.
- Ступай ко мне жить!
Вот они стали жить вдвоем.
[показать]
Прибежала мышка-норушка и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун. А ты кто?
- А я - мышка-норушка.
- Ступай к нам жить!
Стали они жить втроем.
[показать]
Прискакала лягушка-квакушка и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун.
- А я - мышка-норушка. А ты кто?
- Я лягушка-квакушка.
- Ступай к нам жить!
Cтали они жить вчетвером.
[показать]
Бежит зайчик и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун.
- А я - мышка-норушка.
- Я, лягушка-квакушка. А ты кто?
- Я заюнок-кривоног, по горке скок.
- Ступай к нам жить!
Стали они жить впятером.
[показать]
Бежала мимо лиса и спрашивает:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун.
- А я - мышка-норушка.
- Я, лягушка-квакушка.
- Я, заюнок-кривоног, по горке скок. А ты кто?
- Я лиса - при беседе краса.
- Ступай к нам жить!
Стали они жить вшестером.
[показать]
Прибежал волк:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун.
- А я - мышка-норушка.
- Я, лягушка-квакушка.
- Я, заюнок-кривоног, по горке скок.
- Я, лиса - при беседе краса. А ты кто?
- Я волк-волчище - из-за куста схватище.
- Ступай к нам жить!
Вот живут они семеро все вместе - и горя мало.
[400x300]
Пришел медведь и стучится:
- Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?
- Я, муха-горюха.
- Я, комар-пискун.
- А я - мышка-норушка.
- Я, лягушка-квакушка.
- Я, заюнок-кривоног, по горке скок.
- Я, лиса - при беседе краса.
- Я, волк-волчище - из-за куста схватище. А ты кто?
- А я вам всем - пригнетыш!
[показать]
Сел медведь на горшок, горшок раздавил и всех зверей распугал.
- КОНЕЦ -
Солдат и его дочь (сказка)
Жил в одном городе парень. Он любил девушку и вскоре женился на ней. У них родился ребенок. А его самого как раз взяли на службу. Когда в армию его взяли, она ему пишет: «Нам питаться не на что». Он ей отвечает: «Ты продай мой костюм, но ребенка поддержи. Скоро я приеду в отпуск».
А у них в полку были объявлены учения. Полк снялся и пошел в те места, где жили у солдата жена и дочь. Пришел полк и стал лагерем недалеко от их города, но каких-то там километра два или три. А его не отпускают. Он все-таки решил сходить к своим самовольно. Прошел всех часовых, его не задержали.
Только вышел, услышал стон:
— Ой, не дайте душе погибнуть…
Он прислушался. Подошел к этому месту и видит: лежит человек, а в груди у него торчит нож.
Солдат подбежал, хотел помочь человеку, но тот ему сказал.
— Теперь ты меня не спасешь, а вот здесь у меня зашитый мешочек с золотом, ты его возьми себе.
Солдат золото взял, и человек тут же помер. Солдат домой поспешил. Когда домой пришел, то за ним по пятам еще один человек. Это и был убивец. Он в кустах сидел и видел, как солдат золото получил. Солдат постучался, жена ему открыла. Она сильно обрадовалась. Девочка тоже тут бегает. Уже подросла. А тот убивец залез на дерево против их дома и смотрит в окно.
Солдат говорит жене:
— Теперь я тебе принес золота, вам хватит, покуда я служу.
Берет он этот мешочек золота и кладет под кровать. Мать положила девочку в люльку, укачала, и она уснула.
А убивец все это смотрит. Солдату надо торопиться. Вот он засобирался. Жена его проводила. Когда жена его проводила, этот убивец заскочил в дом. Жена вернулась, он ее тут же и убил. А девочка спала в кроватке.
Солдат в лагерь пройти незамеченным не смог. Его поймали и посадили на гауптвахту. А девочка проснулась и вылезла из зыбки, возле матери тут роется в крови… Народ, соседи-то, удивляются: что это никто из дома не выходит? Стали заглядывать. Когда заглянули, видят — женщина лежит на полу. Забежали.
— Кто тут был? — девочку спрашивают.
— Был только папа.
— А еще кто был?
— Больше никого не было. Я не слыхала.
Люди сразу в часть доложили, а солдата как раз задержали. Ему стали суд делать. И вот суд осудил его на пятнадцать лет каторги.
А этот, который убил и золото-то взял, построил себе лавку и большой дом. Сделался большим богачом, купцом. Солдата посадили, просидел уже много, и вот как-то гнали их по этапу через этот город. К тому времени дочь его уже выросла, стала девушкой. А убивец-то стал богатым, но покою не знал. Его совесть под конец стала мучить. Он просто даже спать не мог.
И под этот самый момент солдат с колонной других заключенных пришел в свой город. Его с конвоиром отпустили посмотреть дом. Дочь была как раз там, и они встретились. Она, конечно, его не узнает. Тогда солдат снимает с шеи медальон, там фотография этой дочери, еще когда она маленькая была. Солдат этот медальон показал и говорит:
— Вот я, дочка, есть твой отец.
Тут же был этот убивец. Он не стерпел и при всех сказал:
— Этот человек действительно сидел ни за что. Убил того купца и ее мать