Вещи, которые отравляют жизнь незаметно

Тайные страх

и: ЧТО мешает нам радоваться жизни 

Если спросить человека о его страхах, он чаще всего называет обычные фобии — боязнь высоты, перелетов или замкнутого пространства. Но не всегда он осознает свои глубинные переживания, которые отравляют жизнь незаметно.

Однажды у меня случился глобальный переезд, когда пришлось перебрать все содержимое квартиры, самое нужное взять с собой, остальное оставить на хранение или выбросить. Я не отношусь к шопоголикам и отчаянным модницам, поэтому дюжина мешков с одеждой, которую пришлось вынести на помойку, стала для меня полной неожиданностью. На шкафах нашлись чемоданы, плотно забитые синтетическими свитерами, поношенными пальто и юбками как минимум трех размеров — от сорокового до… не будем об этом.

Зачем-то я берегла тряпки, которые теоретически могли пригодиться, если меня вдруг разнесет или, наоборот, отощаю; если настанет сорокоградусный мороз, а мне понадобится спать на земле; если придется разгружать машину картошки; если моя актуальная одежда внезапно исчезнет, а другой купить не смогу. При этом носила-то я десятка два вещей, а хранила горы. 

Это было бы смешно, когда бы не портило жизнь: я всегда думала, что квартира у нас

До определенного возраста мы — это исключительно то, что транслируют нам о нас родители. Если мама нас любит, то мы знаем о себе, что достойны любви. Если отвергает и обесценивает — мы растем с иногда отчетливым, иногда глубоко спрятанным внутри от себя и окружающих, ощущением собственной плохости.

Ощущение собственной слабости, беспомощности перед жизненными сложностями, неверие в собственные силы и сильный страх (перед трудностями и перед фиаско) — переживания человека, у которого не было в детстве достаточной, постоянной и стабильной поддержки от родителей, но были в опыте задачи, не соответствовавшие его силам и развитию.

В утрированной метафоре: как если человека, никогда не занимавшегося спортом обязать к победе на олимпийских играх. То есть здравый смысл любому взрослому подскажет, что это нереальные требования и соглашаться на такое не стоит. А вот у ребенка нет таких фильтров перед ожиданиями родителей. Если от него чего-то настойчиво ждут или требуют — ребенок ощущает необходимость соответствовать. В этой ситуации одни становятся «достигаторами». Другие — не справляются, и в случае, если родитель и здесь не оказывает достаточно поддержки и не снижает планку: травмируются от разочарования и отвержения. Когда, кроме мнения взрослых о себе еще не на что опереться, единственный вывод, который напрашивается — это знание о себе, как о плохом, ущербном, недостаточно подходящем, о том, из-за кого мама расстраивается, или бабушке стыдно, или о ком папа был лучшего мнения.

В последствии любые, даже посильные новые сложности, могут субъективно встречаться беспомощным ужасом. Это происходит потому, что ребенок не может самостоятельно переработать то количество вины и стыда, которое возникает при разочаровании им родителей. И во взрослом возрасте каждый раз, когда жизненные ситуации могут потенциально угрожать человеку хоть и в небольшом проценте неблагоприятным исходом, появляется столько страха снова испытать тот невыносимый коктейль чувств, что наступает паралич. Ситуация перестает видеться в реальном размере. Риски ощущаются как огромные и наносящие непоправимый ущерб, так, что на их фоне потенциальные возможности никак не могут перевесить и дать энергию к тому, чтобы пробовать.

Если человек склонен к насилию над собой, то жизнь превращается в жестокую борьбу со своей «ущербностью» в попытках заставить себя игнорировать собственное бессилие и наконец заняться «делом». Часто, без достаточного внимания к потребностям, которые стоят за этим сложным состоянием, человек через какое-то время оказывается в депрессии, которая только усугубляет ощущение собственной плохости. Поскольку для того, чтобы начать что-то делать, необходимо заручиться поддержкой, которой так не хватало в детстве. Хотя бы в лице своего терапевта, который будет помогать искать свой ресурс, замечать свои удачи, и поддерживать в тех местах опыта, где неизбежно будет возникать фрустрация. Люди, склонные переживать себя беспомощными часто страдают от банального отсутствия опыта во многих сферах жизни, который сложно получить из-за большого страха получить его в отрицательном виде. Сложность состоит в том, чтобы принять неизбежность получения не только положительного опыта в жизни, в увеличении способности клиента его переживать и учиться находить и ценить его позитивный смысл

Она голландка по происхождению, хотя родилась в Индонезии. В молодости  переехала в Лондон. Православие приняла в 1977 году, когда стажировалась  в Москве. С митрополитом Сурожским Антонием обсуждала возможность  переезда в Россию и семь лет ждала его решения. Он дал согласие, когда  увидел, что ей хватит сил. Теперь Фредерика де Грааф работает в Первом московском хосписе — с теми, кто умирает. Наш разговор с ней — о смерти, любви и людях, которых она встретила за 12 лет службы в этом месте.

Пока они умирали

— В одной из бесед митрополит  Антоний приводил слова французского философа Марселя: «Сказать человеку  „Я тебя люблю“, значит сказать „Ты никогда не умрешь“». А как Вы  понимаете их смысл?
— Я думаю, если речь идет о настоящей  любви — то да, это так. Если о Божьей любви к нам — да, конечно. Тогда  эти слова означают: мы вместе будем в вечности. Но так любить не каждому  дано. Наша любовь… Она ведь чаще всего довольно эгоистична. Она смешана  с другими чувствами, когда мы чего-то хотим от человека для себя:  поддержки, защиты, чтобы нас ценили… Часто, если мы говорим «я люблю  тебя», мы на самом деле говорим: я хочу тобой владеть, как  собственностью. Любить, ничего не желая для себя, — для этого нужно  уметь себя отдавать. Без Бога мы этого не умеем, потому что… без Бога  это слишком страшно.

— Вы в хосписе работаете… Вам не приходилось видеть здесь примеры любви, описанной Марселем?
—  Приходилось. Думаю, здесь это встречается чаще, чем в обыденной жизни.  Когда человек стоит перед чем-то высоким, перед переходом в вечность, то  маски часто отпадают, фальшь уходит. Здесь человек может стать более  настоящим, более искренним. Я видела такую любовь у подростков. Их  в обществе часто ругают, а я перед ними преклоняюсь. Знаете, они,  умирая, вообще не думают о себе, не думают, что им больно, что они  хотели бы жить, а их не станет. Они думают только о том, как страдает  мама, как же она будет справляться дальше одна. Думаю, это настоящая  жертвенная любовь. Я видела такую любовь и у мам умирающих детей, и у  пожилых людей, которые прожили вместе 60 лет, и у молодых тоже, которые,  любя, отпускают человека, не держат его в этой жизни ради себя.
— В каком смысле — не держат?
—  Я помню, у нас лежал мужчина среднего возраста, который очень любил  свою жену, назовем ее Анна. Она много работала и не могла быть с ним  постоянно. Но когда он уже умирал, она приехала и села рядом с ним. Было  видно, что она испытывает чувство вины. А он, уже в полусознании,  поднялся и полусидя,

Вареники с картошкой

[показать]