«ТЁТЯ РЕЙЗИ» ИЛИ ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ
Евреи на Руси обнаружились не сразу, но прежде остальных. Это правда, как правда и то, что Русью тогда не пахло, а слабо заселённое пространство скромно именовалось «Тётя Рейзи» и мировому сообществу не резало слух, поскольку смотрелась вполне пристойно с любой, даже цивилизованной, точки зрения.
Споры, откуда евреи взялись в указанных территориальных пределах, не утихают до сих пор, но особенно бурными были в те далёкие годы. Эксцессы сменялись процессами, поколения тяжущихся наносили друг другу непоправимые зарубки на теле и в памяти, но истина, словно капризная девица на выданьи, отказывалась отвечать кому-либо взаимностью.
Автор сего опуса не какой-нибудь доцент, готовый за повременную плату кого угодно и когда угодно переселить и подселить, но кое-что ему все-таки известно. Ему известно, что славяне, будучи скифами, нанимали евреев в князья. Умные головы уже тогда были в дефиците. И вот представьте, являются к какому-нибудь Абраму Канценельсону (имя изменено, но настоящее автору известно), и в выражениях учтивых и понятных предлагают:
– Абрам, иди к нам на княжение!
Абрам, замечу, не из тех, кто соглашается сразу, хотя чешется.
– Господи! – восклицает Абрам, откладывая Тору и открывая Святое писание. – Вы, наверное, думаете, что у меня нет других забот, как управлять вашим хозяйством. Поглядите на себя, на кого вы похожи? (Послы смущенно переглядываются). Я не интересуюсь знать, когда в последний раз вы были у парикмахера, но что сподобило вас бражничать в минувшую субботу в Византии, выслушаю охотно. Не возьмите в голову, будто я против запретных радостей, но для них достаточно и остальных дней недели. И последнее по счёту, но не по значению, препятствие: что не по мне, ругаюсь матерно.
Послы радостно зашелестели.
– Абрам, – говорят, – ты как раз то, что нам нужно. Наш брат, славянин, ни на что так охотно не поддается, как на крепкое словцо. Будь другом, а уж мы будем тебе такими друзьями, «горькой» не разольешь.
Не обошлось без Сары. Тем, кто знает еврейских жен, ничего объяснять не надо.
– Глупец! – орала она,– не льстись на уговоры провокаторов. – Князь это даже не специальность для еврейского мужа, тогда как за твои шубы из волчьих и медвежьих шкур, клиентки носят тебя на руках. К этому я притерпелась, но в князья не пущу. Уж лучше быть обманутой женой, чем вдовой князя. Очень скоро ты этой братве наскучишь, они подсыпят в мацу мышьяк и пиши письма их апостолам.
На беду Абрам вспомнил наставление ребе Менахема, терпеливо выслушивать советы жен и действовать по собственному разумению. Обрадованные послы отвели новоиспеченного князя в ближнее село, именуемое, кажется, Киевом, окунули в ближайшую речку, именуемую, кажется, Днепром, а население и войска, встретившие Абрама как родного, тотчас принесли присягу на верность. Чтобы не создавать династических проблем в славяно-византийской традиции, Абрама переименовали в Ярослава, а после, поразмыслив, добавили – Мудрого.
С той поры и по сей день тянется неразбериха: где славянская кровь, а где, извините, еврейский осадок? Учёные из учёнейших не могут взять в толк, хотя и притворяются понимающими. Только в самое последнее время наиболее настырные из них приблизились к истине на расстояние пушечного выстрела. По мнению этих выдающихся по любым меркам патриотов, следовало бы создать специальные пункты переливания крови из пустого в порожнее с тем, чтобы национально-опытные врачи отцеживали её: у славян – еврейскую, у евреев - славянскую. Святая Русь сбросит, наконец, со своих плеч вериги пресловутой «тёти Рейзи», обеспечив каждому из процеженных справедливое место в истории, что особенно важно при будущих конфликтах. По крайней мере, души сражающихся будут избавлены от сомнений: не своего ли ненароком бьём?
Борис Иоселевич

Хочу вернуться в свой дневник. Скажу больше, у меня их несколько. И каждый раз что-то не получалось. Мой эмаль ioselevich@list.ru сообщите. как это проще сделать. У мен накопилось много материала. Борис Иоселевич

ЭССЕ БЕЗ ПОКАЯНИЯ

/ по эротическим страницам Ветхого завета/


В одной из глав некогда прошумевшей «Эммануэли», Э. Арсан поставила эпиграфом слова проповедника Экклесиаста: «С самого утра орошай всё своим семенем, и вечером не давай себе покоя». В более полном и точном переводе это звучит так: «Утром сей семя твоё, и вечером не давай руке отдыха твоей, потому что ты не знаешь, то или другое будет удачнее, или то или другое равно хорошо будет». /11,6/ В интерпретации эротического автора, это, ни что иное, как попытка выдать призыв к трудолюбию за оправдание онанизма и. больше того, за причисление оного едва ли не к святым деяниям. Голодной курице просо снится, но ведь «просо» и впрямь щедро рассыпано по страницам Книги Книг, так что, не вызывающая сомнения эротичность Ветхого Завета вполне могла подвигнуть сексуально-озабоченную писательницу на столь сомнительное «открытие».


И наглядный тому пример книга пророка Иезекииля. В главе 16-й рассказывается, что Господь спас одну из дочерей Иерусалимских, имя которой не называется, но известно, что родителями её были: отец по имени Аморрей, а мать по имени Хеттеянка. Похоже, родители её не отличались высокой нравственностью, коль скоро девочка была фактически брошена ими, хотя из текста неясно, как же так случилось, что «пупа ей не отрезали», хотя остальное понятно: «и водой для очищения не была омыта, и солью не была осолена, и пелёнами не повита». Никто не склонился над бедным ребёнком /»ничей глаз не сжалился над тобой»/ и, едва родившись, была оставлена там, где родилась, в поле, и, конечно, не миновать печального исхода для едва зародившейся жизни, если бы не Он. «И проходил Я мимо тебя, и увидел брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: «в кровях твоих живи»!


Чем приглянулась Господу эта девочка? Ведь в Божественном Своём Предназначении даже Господь не в состоянии охватить единым оком всё, что создано Им. Но Он милосерден и время от времени доказывает это на живых примерах. А она, как бы в благодарность за Его усилия, «выросла и стала большая, и достигла превосходной красоты: поднялись груди, и волоса у тебя выросли, но ты была нага и непокрыта».


Господь — сам Господь! — оказался не в силах противостоять женской красоте. Наверняка Он старался побороть себя, выказать мнимое, но приличествующее Его сану равнодушие. Но хотеть — не означает мочь: «И вот это и было время любви».


– И простёр Я, – говорит Господь, – воскрилия риз Моих на тебя и покрыл твою наготу, и поклялся тебе и вступил в союз с тобою и ты стала Моею.


Как голый друг не отличается от голого любовника, так влюблённый Бог не отличим от раба Божьего, разве что располагал /в пору, когда не существовало олигархов/ куда большими возможностями, чем простой смертный. Он не только омыл избранницу водою и помазал елеем, но и обул её, одел в дорогие наряды / сафьяновые сандалии, узорчатое платье, шёлковое покрывало /, позаботившись и о драгоценностях. Но снова предоставим высказаться влюблённому: «Так украшалась ты золотом и серебром, и одежда твоя была виссон и шёлк и узорчатые ткани; питалась ты хлебом из лучшей пшеничной муки, мёдом и елеем, и была чрезвычайно красива и достигла царственного величия». Что, скажем от себя, не удивительно на таких-то харчах.


Как не удивительно и то, что «разнеслась по народам слава твоя ради красоты твоей, потому что она была совершенна при таком великолепном наряде, который я возложил на тебя». Но не долго любовался Господь делом рук своих. Женщина, одержимая бесом похоти, хоть под Богом, хоть под кем, всегда остаётся существом неблагодарным, ибо плоть её слаба и бессильна устоять против собственной слабости. И по-человечески понятна жалоба Бога на дщерь Иерусалимскую, ставшую «блудить и расточать блудодейство своё на всякого мимоходящего, отдаваясь ему».


Какой мужчина не поймёт обиду Господа, когда из одежд, им подаренных, устраивала ложе для блуда, а из золота и серебра «делала мужские изображения и блудодействовала с ними». Другими словами, творила себе непотребных кумиров, всуперечь одной из важнейших Божьих заповедей, превращая в фетиш Его многочисленные дары. Не управиться с наглой потаскушкой, к тому же оказавшейся чёрствой и неблагодарной. Есть ли смысл после такого конфуза оставаться Богом?


– И при всех твоих мерзостях и блудодеяниях, – вслушайтесь, какое страшное разочарование в голосе Господа, материальное присутствие коего, кроме бесконечных щедрых даров, только голосом и обозначается, – ты не вспомнила о днях юности твоей, когда ты была нага и непокрыта и брошена в крови твоей на попрание.


Думаете юная стервоза опомнилась и засовестилась после столь горячего призыва к благородству, от которого любое сердце, кроме сердца распутницы, сделалось бы мягче воска. Как бы ни так! С усердием, достойным нынешних её последовательниц, продолжала возводить «блудища на всякой площади» и «при начале всякой дороги, позоря красоту свою, «раскидывала ноги для всякого Читать далее...

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ-3

Смирение — добродетель трупов.

Ничто не стоит так дёшево, как человеческая жизнь, и не ценится так дорого, как автомат Калашникова.

Человек, изрекающий на телеэкране глупость, умней дурака, этого права не добившегося.

Доходы принадлежат государству, убытки — народу.

Внизу крадут, что можно, в верхах — всё, что можно.

Вот ты жалуешься, что воевал, а у меня, представь, никакой к тебе жалости: воевал бы хорошо, сейчас жаловались бы наши враги.

Как часто политическое честолюбие подымает вокруг себя оглушительный колокольный звон, доказывая, тем самым, что набат может греметь и по самому пустячному поводу.


Мы ругаем террор, топаем на него ногами, угрожаем кулаком, а он хоть бы хны: настоящая собака на сене.

Когда-то изучали «Майн кампф», на случай прихода Гитлера. Сейчас в моде Коран, а вдруг нагрянут мусульмане. А Тору зачем изучать? Евреи уже здесь.

Стыдно, конечно, но учтите, что платят и за стыд.

Свои мысли держи при себе, а мысли начальства — перед собой.

Вид у вас, конечно, омерзителен, но чувства — самые благородные.

Позволить заплевать себе глаза, единственная возможность не видеть того, кто это сделал.

Какое это наслаждение, когда плюют в урну, а не в душу.

Какое захватывающее занятие — переводить стрелки часов назад.

Послушаешь, так терпеть не долго. Посмотришь, ни какого терпения не хватит.

Слепота тем и хороша, что можно говорить правду в глаза.

Он был первым в своём учреждении, посмевшим возражать начальству. После этого его ещё долго вспоминали как последнего из могикан.

Как часто мировоззрение зависит от миропомазания.

Неизбежность — не то, что случится с нами завтра, а то, что уже произошло, хотя мы об этом не подозреваем.

Всё-таки в те времена, когда приходилось таиться даже от друзей, мы куда больше знали друг о друге.

Выходя от начальства, хлопайте дверью… своего кабинета.

Борис Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ – 5
Чума-к двадцатого века.
Время не виновато, что часы остановились.

Вверх по лестнице, ведущей вниз: гонорар… гонор… гонорея.

Три случая, когда игра стоит свеч: когда играют на деньги, когда играют без правил и когда и игры любовные.

Украденное возьми себе, взяткой поделись с женой, заработанное отдай врагу.

В каждом отечестве есть пророки, но не у каждого пророка есть отечество.

Чем страшнее реальность, тем большему числу людей мифы будут казаться меньшим из зол.

Обходил острые углы, чтобы не поранить совесть.

Высокие не так страшны, как это представляется маленькому воображению.

Я за плагиат: честнее выдавать хорошо написанное за своё, чем своё — за хорошо написанное.

На бутерброде должны сидеть разные мухи.

Мало обрести право голоса, надо ещё приучить себя к молчанию.

В искусстве можно существовать, не подавая признаков жизни.

Серость не порок, а защитная окраска.

Болевой приём: держат за горло и велят кричать ура.

Некоторые так отстали, что за ними не угнаться даже прогрессу.

Способен на всё. И это при полном отсутствии способностей.

Даже резиновый сапог оставляет след на земле.

Не обязательно врать. Можно не говорить правду.

Прежде, чем откупорить бутылку, бросьте трезвый взгляд на происходящее.

Минута молчания по предыдущему оратору.

Мы, Хвала Господу, не из тех, кого уже нет с нами.

Соблюдай инстанцию.

Борис Иоселевич

ЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ
Каждый несет свой крест, но на разные расстояния.
Те, кто думают, нам не нужны. Нам нужны те, кто одумался.
Права человека: разрешение на вождение автотранспорта.
Миром правят фасоны, муссоны и масоны.
На каждом шагу нас подстерегает чужая удача.
Когда ищут собственный путь, не спрашивают дорогу у встречных.
Тем, кому требуется больше, чем нужно, никогда не понять тех, кому больше всех надо.
Наши возможности так малы, что все их мы носим с собой.
Что предпочтительней: рай в шалаше или шалаш в раю?
Мы относимся к бесполезным ископаемым не потому, что хуже других, а потому, что такие, как все.
Кланялся собственной тени, а вдруг выяснится, что она принадлежит начальнику.
Так много хочется сказать, что поневоле становишься собственным слушателем.
Вне пределов льгот и штатного расписания, все мы равны, как рыбки в аквариуме.
Даже в диктанте допускал политические ошибки.
Дураки не должны отчаиваться, их время никогда не закончится.
Человек – это стиль, а стипль-чез – это лошадь.

Борис Иоселевич

Это цитата сообщения Елена_Ориас Оригинальное сообщение

Как писать личное сообщение

Дорогие "зубры", нос морщить не надо. Вы ж тоже были новичками и когда-то учились азам ;)
Предупреждаю заранее, действия нужно выполнять не на приведенных здесь иллюстрациях (это бездействующие скрины), а у себя в дневнике. На картинки наведите мышку, всплывут дополнительные подсказки.

Прибыл вопрос:
«Кто-нибудь скажет, как писать в личку?»

Надо сказать, я сильно удивилась. Потому что у некоторых еще сохранилось вот такое окошко для личной переписки. Чтобы до профиля добраться, нужно нажать мышкой на имя того кому нужно написать.
[300x388]
Раньше оно было у всех. А оказывается – у большинства уже нету!

Значит, будем писать в личку иначе. Читать дальше >>

Это цитата сообщения Марина_Кузьмина Оригинальное сообщение

Разблокировка Windows . Удаление заставки без отправки sms

Разблокировка Windows . Удаление заставки без отправки sms

Читать далее...

КАК ОТКРЫВАЛИ АМЕРИКУ
/ неизвестное об известном/

Давно это было. Корабль Христофора Колумба «Санта Мария» на пути в Индию проплывал мимо острова Пасхи. Пасхальные жители толпились на берегу и приветственно махали копьями.

– Как ты думаешь,– спросил один из аборигенов, прозванный в народе Философом, за непонятный образ мыслей состоящий на учёте в Комитете островной безопасности, – доплывёт, ежели бы случилось, этот корабль до остова Мадейра или не доплывёт?

Его собеседник, прозванный в народе Стукачом, поскольку числился в упомянутом комитете в должности осведомителя, подумал про себя: «Ишь, чего захотел! «Мадеру» ему подавай! Отечественным разливом обожрался, на импортное потянуло»! Но подумав так, ответил иначе — иначе бы ему не служить там, где служил:
– Не доплывёт!
– Отчего же не доплывёт?
– Предчувствие у меня такое: внешний вид и прочее. Паруса, вишь, пообтрепались. Пушка не закреплена, болтается, как язык у сплетницы. В трюмах, поди, грязи в ладонь. А уж баталер-камера так провонялась из-за испорченных продуктов, что только кок и может в ней дышать.
– А до Америки, будем говорить, доплывёт? – настаивал Философ.
– Отчего же не доплыть, – последовал ответ Стукача, уверенного, что нормальному туземцу не придёт в голову драпать в никому неведомую Америку. – В Америку непременно доплывёт.

А в это время, стоя на корме «Санта Марии» и обозревая в подзорную трубу неизвестную местность, Колумб сказал, обращаясь к своему заместителю по политчасти, имени которого история, к сожалению, не сохранила:

– Как по-твоему, замполит, чему эти люди радуются?
– Тому, что узрели вас, мой адмирал! – ответил заместитель, проявив тем самым высшую степень политической зрелости.
– В таком случае, их следует вознаградить возможностью разглядеть меня вблизи. Твоё мнение, замполит?
– По моим сведениям, адмирал, вы, кажется, торопитесь открыть Индию?
– С божьей помощью, Индия от нас не уйдёт, да и негоже пренебрегать любой возможностью доставить людям радость.

Колумб забрался в спущенную по его приказу шлюпку и, прихватив заместителя, отправился к острову, жители которого, похоже, совсем ошалели от счастья. Едва мореплаватели оказались среди неизвестного им народа, как закрутилась карусель массового поклонения. Островитяне пели, плясали и предавались чревоугодию, запивая съеденных земляков какой-то странной жидкостью, именуемой ими «бормотухой». От слегка поджаренной на костре ягодицы пожилой женщины Колумб и заместитель отказались, зато жидкость пришлась им по вкусу, заместителю особенно.
– Отличная водичка, не правда ли, замполит?
– Му-у… – ответствовал заместитель. – Хрю-хрю…

В этой невероятной толчее Колумбу никак не удавалось разобраться, в чём, собственно, разница между Философом и, не спускающим с него глаз, Стукачом. Со стороны их легко можно было принять за близнецов-братьев. «Странным кажется то, – размышлял Колумб,– что, глядя на Философа, невольно закрадывается мысль, а не Стукач ли он? В то время, как Стукач вполне сошёл бы за Философа».

– Каковы ваши впечатления о нашем острове? – поинтересовался Философ.

Понимая, что в чужой монастырь со своим кадилом не лезут, Колумб, однако, не сумел скрыть неудовольствия очевидным нарушением прав человека на данном географическом объекте.

– Прав? – не скоро сообразил Философ, отбрасывая обглоданную кость тазобедренного сустава. – Вы имеете виду права этой косточки? Так бы и сразу… Лично я никакого нарушения не вижу, ибо освящено законом. Человек ничем от животного не отличается, кроме, может быть, некоторых зачатков подлости. Но вы, тем не менее, не требуете соблюдения животных прав. Нет, господин хороший / как вас по имени? очень приятно!/, нет, господин Колумб, такая избирательность не к лицу либералу, коим вы, по всем признакам, являетесь. Поскольку человек смертен, постольку смерть его должна приносить пользу обществу. Общество заботилось о нём при жизни, пусть он воздаст ему своей смертью. Вам, далёкому от наших проблем, такой способ благодарности может показаться странным, но поинтересуйтесь мнением этих людей и никакой двусмысленности в их ответах не обнаружите. Скажу больше, ваш вопрос они сочтут провокационным и лишь выкованное воспитанием чувство гостеприимства удержит их от действий, которые, не задумываясь, они применили бы к соплеменнику. Ибо на земле, в небесах и на море нет такого другого государства, где бы так вольно жил и дышал абориген.
– Выходит, съесть могут и вас? – путём сложных логических ходов умозаключил Колумб.
– Меня нет! – быстро ответил Философ, покосившись на Стукача. – Я — табу, как все прочие диссиденты.
– Кто? – ослышался Колумб.
– Диссидентом у нас именуется личность, находящаяся в оппозиции островному правительству.
– Вы только что утверждали, будто на вашем острове дышится необыкновенно вольготно, какая, в таком случае, оппозиция?
– Конструктивная. Когда всё о кей, хочется, чтобы было ещё океистей.
– А как к вам относится правительство?
– Читать далее...

НАБЛЮДИЗМЫ
С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ОТКЛОНЕНИЯМ
Политическая жизнь строится по чётким политическим законам: для одних — это комедия масок, для других — драма на охоте за жизненными благами, для третьих — оптимистическая трагедия.

Или мы не понимаем того, что видим, или видим то, чего не понимаем.

Мы как бы существуем внутри вестерна: мужчины чувствуют себя убитыми, женщины — изнасилованными, дети — брошенными.

Знать бы сначала, во что это выльется потом, мы бы потом не корили себя за то, что натворили сначала.

Всё мы в дерьме, но некоторые — заслуженно.

Морщины на лике страны оставляет не время, а временщики.

Если народ хочет, чтобы к нему прислушивались политики, он должен научиться говорить комплименты.

Как часто тупая самонадеянность выдаёт себя за политическую благонадёжность.

Давайте дружить разрушенными домами, боевыми ученьями, военными базами, миФотворческими силами, отрядами специального назначения, государственными переворотами.

Политику не обязательно быть умным, но следует браться только за то, что ему по уму.

Когда граждане одной страны воюют на территории другой, означать это может только одно: там они чувствуют себя в большей безопасности, чем дома.

Меню встреч на высшем уровне: завтрак — кофе по–ближневосточном, обед — гуляш по-балкански, ужин — плов по-азиатски.

Наше оставим себе, ваше возьмём под контроль, ихнее — сделаем предметом справедливых переговоров.

Что у первой власти на уме, у второй — за пазухой закона, у третьей — в лабиринтах уголовного кодекса, у четвертой — на языке.

На передовой свобода слова допускается по той же причине, по которой за приговорёнными к смерти остаётся последнее слово.

Чтобы понять, о чём говорит политик, нужно слушать не его, а комментаторов.

Существует лишь одна вещь в политике невозможная: думать, что в политике существует невозможное.

Группа захвата… политической власти.

Только виртуоз лицемерия способен произвести впечатление честного политика.

Судьба мира строится по методу Создателя: прекрасный замысел при неудачном исполнении.

Для слишком многих ближневосточный тупик — единственное место, где можно напомнить о своём существовании.

Никакому учёту не поддаётся урон, наносимый обществу тем, что сотни, тысячи умных, талантливых, смелых молодых людей, ушедших в политику, никогда больше не вернутся к честной жизни.

Если в бочку политического дерьма добавить толику яда, то получится новое безотказное оружие массового поражения — дерьмоядерное.

Когда разжигают факел свободы на складе с боеприпасами, значит кому-то мерещится светлое будущее.

Было бы глупо требовать от политиков больше, чем они могут дать, но следить за тем, чтобы поменьше брали, просто необходимо.

В связи со сменой политических ориентиров, в правительстве объявлен перерыв на евроремонт.

Особо ценные доказательства проще всего обнаружить на свалках истории.

Главная беда избирателей в отсутствии чувства юмора, иначе бы они без труда сообразили, что все обещания кандидатов — не более, чем глупая шутка.

Некоторые оЖИДосточились до такой степени, что умиротворить их может только последний еврей.

Виданное ли дело, чтобы к присяге принуждали сатирика!
Борис Иоселевич

ЛЕЙКЕХМАХЕР И ПОЛКОВНИК
/юмор в солдатской шинели/

ДЕЛАЙ, КАК Я

– Рядовой Лейкехмахер, ты, я вижу, на передовой новичок?
– Так точно, господин полковник!
– Тогда делай, как я.
– Так вы же ничего не делаете.
– Потому и тебе советую, делай, как я.

ОТСТРЕЛЯТЬСЯ

– Как вы думаете, господин полковник, долго ещё эта чёртова война будет продолжаться?
– Пока патроны не кончатся.
– Так ведь новые подвезут.
– Тогда пока не кончаться и эти.
– А если подвезут снова?
– Не подвезут: или разворуют, или закроют на переучёт склад.
– Эх, скорее бы отстреляться.

КАЖЕТСЯ — КРЕСТИСЬ

– Рядовой Лейкехмахер!
– Рядовой Лейкехмахер прибыл по вашему приказанию!
– Зачем я тебя звал, рядовой Лейкехмахер?
– Не могу знать, господин полковник!
– Ах да, вспомнил. Тебе не кажется, рядовой Лейкехмахер, что ты до неприличия похож на еврея?
– Теперь уже нет, господин полковник, а раньше и вправду казалось. Но я перекрестился — и как рукой сняло.

БЕЗ ПРОМАХА

– Стой, стрелять буду!
– Оставить, рядовой Лейкехмахер! Это я, твой полковник.
– Нет у меня ничего своего, только ружьё, а потому приближаться не советую, застрелю.
– А попадёшь ли, ещё вопрос.
Выстрел

– А-а-а-а-а…
– Вопросы есть?
– Кто тебя, гада, учил стрелять?
– Вы, господин полковник.

ОБМАНУТЫЕ НАДЕЖДЫ

– Рядовой Лейкехмахер, почему ты подал рапорт об отставке? Служить надоело?
– Есть маленько, господин полковник. Я ведь, когда в армию шёл, думал, что баб и жратвы навалом, а оказалось, что командирам не хватает.

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

– Рядовой Лейкехмахер, почему спишь? Разве не слышишь, ночная тревога?
– Тревожиться следует засветло, господин полковник, а в потёмках — самое умное — покориться судьбе.

САМ ТАКОЙ

– Рядовой Лейкехмахер, тебя когда-нибудь обзывали дураком?
– Так точно, господин полковник!
– И что ты на это отвечал?
– Ничего.
– Почему?
– Не люблю с дураками связываться.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ УСЛОВИЕ

– Предположим, после продолжительного штурма город взят. Твои дальнейшие действия, рядовой Лейкехмахер?
– Сначала возьмите, господин полковник, а за меня можете не беспокоиться.

ВОПРОС — ОТВЕТ

– Рядовой Лейкехмахер, ты баб в казарму водил?
– Когда, господин полковник?
– Здесь спрашиваю я, а ты отвечай!
– Тогда спрашивайте так, чтобы я мог ответить.

ВЫСТУПЛЕНИЕ В СЧЁТ НАКАЗАНИЯ

– Мудак вы, господин полковник.
– Благодарю, рядовой Лейкехмахер, за откровенность. По правде говоря, за такой комплимент и расстрелять не жалко.

НАШЕ ПРАВО

– Господин полковник, тут представитель по правам человека пожаловал. Прикажите…
– Я никому ничего не приказываю, а рекомендую.
– Тогда согласно вашей рекомендации…
– Молодец! Ценю за догадливость. Только целься, не как в меня, а точнее, чтобы снова не затеял болтовню о несоблюдении.

ОКОПАЛИСЬ

– Когда, наконец, подкрепление придёт, господин полковник?
– Удивляешь, рядовой Лейкехмахер, тебе-то зачем?
– Затем, что пора наступать.
– Во, даёшь! Видать тебе жизнь надоела, раз хочешь менять дислокацию.

ДАМЫ И ГУСАРЫ

– У меня, рядовой Лейкехмахер, жена красивая, как мадонна.
– Если, как Мадонна, господин полковник, то ей нужны не вы, а такие, как вы.

РАЗМЕЧТАЛСЯ

– Опять не подвезли жратву, господин полковник!
– А ты, как я вижу, молоток жрать.
– Рад стараться, господин полковник, при первом же удобном случае оправдаю ваше доверие.

СТРАННО

– Странно всё же получается, господин полковник.
– Что произошло, рядовой Лейкехмахер?
– Пока ничего, но выглядит очень странно.
– Не вижу ничего странного.
– Вот это и странно, господин полковник.

НЕТ ПРИЧИН ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА

– О чём задумался, рядовой Лейкехмахер?
– О том, господин полковник, что если мы даже победим всех наших врагов, они могут снова собраться и так жажахнуть по нам, что нам уже будет не до них.
– Правильно рассуждаешь, рядовой Лейкехмахер, война на то и война, чтобы предвидеть все обстоятельства. Но лично мне беспокоиться не о чём. К тому времени, когда это произойдёт, умирать здесь будут другие полковники.
Борис Иоселевич

 

ЭПИГРАММСЫ И ЭПИГОНСЫ -3
/с политическими отклонениями/

ВЛАСТЬ — ВСЛАСТЬ
/прутковское/

«Вы любите ли власть»? –
Спросили раз ханжу.
«Люблю, – ответил он, –
Я сыр в ней нахожу».

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ

Норовит нас обокрасть
Исполнительная власть.
Умная, выходит, власть,
Если знает, где ей красть.

РЫНОЧНАЯ ГОВОРИЛЬНЯ

Толкуют о рынке. Толкутся у стойла.
Уверены, что выживают достойно.
Но есть разночтения в таком подходе:
Не выживут все, коли речь о народе.

СПАСИТЕЛЬНЫЙ РЕФЛЕКС

Спасителен рефлекс условный
Нетронутого мыслью пустословья.
А в пустоте, как в банке скорпионы,
На смерть стоят маразма эскадроны.

ОТ И ДО

От хватки, которою мы обладаем,
До схватки, которая нам предстоит,
Лежат ещё сотни и сотни ухваток,
Владенье которыми не повредит.

ПРИТВОРЩИК

В притворстве находил отраду,
Как в жаркий день в лесу — прохладу.

ВЫНУЖДЕННОЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ

Уж коли суждено быть
Биту,
Не лучше ль под руку попасться —
Не под биту.

ПРИЗНАНИЕ РЕФОРМАТОРА

Спроси меня куда бреду —
Пожму плечами, как в бреду.

ТРИБУН

Несёт бодягу —
Простим бродягу.

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ДИАГНОЗ

Хотя и в коматозном состоянии,
Но и от смерти на приличном расстоянии.

ЛОВКИЙ ПОЛИТИК

Паразитирует на том,
Что паразитов мы не бьём.

КОРМЯТ «ЗАВТРАКАМИ»

Обещали: «Завтра срочно»!
Обнищали. В срок. И точно.

ПРИЧИНА ПРИЧИН
– Почему не состоялось?
– Потому, что застоялось.

УДАЧЛИВЫЙ ЖУРНАЛИСТ

Писал, как вилами по воде,

А в результате — вилла на воде.

КОЛЕСО ИСТОРИИ

Истории неведомы заминки:
Рожденье, взлёт, падение, поминки.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

В системе кривых зеркал
Всегда найдёшь, кого искал.
Борис Иоселевич

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ
Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись, измаявшись, почти разуверившись.

С теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает инач

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ
Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись, измаявшись, почти разуверившись.

С теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает иначе. По большому счёту, до цели они так и не добираются, а редкие исключения лишь подтверждают правило: счастливые законов морали не соблюдают. Было бы весьма заманчиво проникнуть в тайну такого несоответствия, но разгадка не предусматривается на ограниченном пространстве нашего рассказа.

Зато в поисках крайнего такие скромницы преуспевают. И находят обычно у себя же под боком. Именно муж оказался тем ужастиком, без которого никакое самооправдание не показалось бы убедительным. И надо признать, что в нашем с Мариной случае, он заслужил и суд и судью. Его возможности полностью разошлись с идеалами, формируемые в нас обществом: ни пристойного жилья, ни «тачки», а заграничные курорты, как, впрочем, и отечественные, представлялись досужим вымыслом больного воображения. И то немногое, на что был способен в постели, выпадало в мутный осадок, в котором без следа размывались неуловимые крупицы удовольствия. Мудрено ли, что Марине приходилось прибегать к успокоительным уколам, ставшим, в интересующее нас утро, причиной её непоявления на службе.

Всё началось с банального опоздания. По обыкновению, расчёт на общественный транспорт не сработал. Марина тормознула, в медленном, как лента транспортёра, потоке машин подвернувшуюся «пролётку» и плюхнулась на пахнущее свежей кожей сидение рядом с владельцем. Приметливый взгляд, подсознательно ищущей искушения женщины, мгновенно оценил и благородную седину, и изысканный прикид, и манеру поведения человека, знающего цену себе и принадлежащей ему вещи. Чем-то неуловимым напомнил он Марине телегероя её юности, так и не откликнувшегося ни на одно из её писем-призывов.

Охотно признавая за собой несколько милых недостатков и множество серьёзных достоинств, с годами Марина научилась оценивать такое соотношение реалистически. С тех пор, как случайные взгляды случайных мужчин перестали задерживаться на ней со щекочущим самолюбие постоянством, даже ревность мужа, прежде вызывавшая раздражение, показалась ей вполне уместной. И хотя ещё не была готова смириться с мыслью, что всё позади, далеко в будущее заглядывала с опаской.

Неизвестно, какие аргументы наша героиня сумела предъявить, будто сошедшему с рекламной паузы владельцу «вольво», но тот, резко отклонившись от заданного курса, неожиданно припарковался у знаменитой высотки — предмета гордости, любопытства и зависти горожан. Проворный лифт, со скоростью участившегося дыхания, вознёс Марину в поднебесье и опомнилась только тогда, когда за ней защёлкнулся замок элегантной, под стать хозяину, холостяцкой явки. Страх, как наручники, сковал Марину. Но, напросившись в гости к судьбе, не мечутся в поисках запасного выхода.

Всё дальнейшее происходило в строгом соответствии с логикой событий. Как и предполагалось, приятный во всех отношениях господин выказал себя чрезвычайным докой по части женских интимностей, не позволив ни собраться с мыслями, ни разыграть возмущение той поспешностью, с какой, подмяв Марину под себя, в мгновение ока разрушил годами копившиеся в ней, как гной в ране, стереотипы целомудрия. «Господи,– страдала душа Марины,– неужели я в таком позорном виде предстала перед тобой? Если, из-за моего атеизма, я не могу рассчитывать на спасение, то хотя бы на помилование»…

В распахнутое в август окно отчётливо просматривался силуэт городской ратуши с поникшим на древке флагом и неподвижными стрелками, застывшими, как показалось Марине, в минуте молчания перед страшной бездной, куда швырнул её неумолимый разврат.

Плыть по течению приятней, чем противоборствовать ему. Безвольную, смирившуюся Марину прибило, наконец, к берегу, мечтать о котором казалось ей непозволительной смелостью. Попытка осознать, что испытывает в сей вожделенный миг, привело лишь к путанице. Искомые тонкости смазывались, отчасти из-за обилия впечатлений, отчасти из-за волнения, вполне объяснимого: происходящее с нами впервые представляется невозможным, тогда как всё последующее — недостаточным. Встреча с незнакомым телом — езда в незнаемое. Оно, как неизвестная страна, где каждая новость любопытна, а подробность — интересна.
Но не всякая радость в радость. Несопоставимость возможностей ведущего и ведомой такова, что даже робкая попытка слабейшей стороны согласовать свои возможности с навязанными ей желаниями, обречена на бесславье. В чём в полной мере довелось испытать Марине. Мечтавшая о слиянии не только тел, но и сердец, с горечью осознала, что послужила лишь техническим исполнителем на пиршестве у чужой похоти. Нелегко давшаяся правда отрезвила её. Понимая, что ничего изменить не сможет, попыталась измениться сама, но и эта иллюзия быстро растаяла. Вместо сладостного и долгого, поражение оказалось, до неприличия, вульгарным и, до смешного, коротким.

О том, что Читать далее...

ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ
СПОРЩИКИ
«Исса, послушай-ка, Исса,
Где взял ты мой мешок овса»?
«Там, где я брал, его уж нет», –
Иссы последовал ответ.
При этом, вытащив топор,
Он прекратил ненужный спор.
Спросить мы вправе у истца,
Чем досадил ему Исса?

ПОДЛЕЦ И ГЛУПЕЦ
Украли у дехканина козла…
Народ колол несчастному глаза:
«Куда же ты глядел и где ты был,
Когда вор со двора козла сводил»?
« Играл я в нарды с неким простаком —
Как раз проигрывал он мне свой дом».
«И что же ты свой выигрыш не взял»?
«Услышал, как козёл мой закричал.
Я кинулся на горький зов его,
А проигравший взял моё вино,
Папаху, саблю, горсть монет и плов,
Жену, верблюда, пять коров, шатёр…
И на Коран ладонь свою простёр —
Видать был грамотей треклятый вор.
Видать учился для того писать,
Чтоб подлость мог свою изощрять».
«И что ж такого написал подлец»?
«Другой раз в нарды не играй, глупец»!

«БРАТЬЯ»
Стучит в окно усталая душа:
«Чего тебе»?– кричу сквозь сумрак я.
В ответ — молчание. Я повторил вопрос.
«Прости, начальник, кто-то произнёс…–
Не ты мне нужен, а твоя жена:
Люблю её, хоть ноша тяжела.
Нет в мире женщины, сравнимой с ней —
Другие хороши, но меньше в них затей.
Да что я говорю — тебе, который сам
Полгода целых ею обладал.
Поэтому, как братья, ты и я,
Твоя жена — она же и моя.
И если я женюсь, хоть сам не верю в то,
В моё ты тоже постучи окно.
Борис Иоселевич

БАС ПРОФУНДО
Как и в дни большого футбола, «лишними билетиками» интересовались за несколько кварталов, но не от стадиона, а от филармонии. Профсоюзный активист и страстный футбольный болельщик Игнат Кожемякин, протискиваясь сквозь толпу перед филармоническим подъездом, мучился сознанием, что зажатый в кулаке билет мог, при других обстоятельствах, принести дивиденды, сопоставимые с самым шумным футбольным событием.

Злосчастный билет достался Игнату не просто по дешёвке — задаром. Его забота по профсоюзной линии состояла в распространении билетов на спортивные мероприятия, что исполнялось им с огромным удовольствием и ответственностью. И вот несколько дней назад, получив билеты на матч местной команды «Жаворонки», принимавшую лидера сезона команду «Молодые львы», в одной из пачек обнаружился билет в филармонию.

Каким образом гадкий филармонический утёнок затесался в престижную команду футбольных грандов, Кожемякину установить не удалось. В спорткомитете, когда он сообщил о своей находке, на него поглядели недоумённо, а главбух Елизавета Яковлевна Мытищева даже с осуждением. В чём угодно её можно было заподозрить, но только не в таком неблаговидном занятии, как посещение филармонии.

И с Кожемякиным произошло то, что объяснимо лишь с точки зрения практической психологии, но никак не здравого смысла. Кожемякин билет не продал, хотя совершить выгодную сделку не составляло проблемы. Окажись билет никому ненужным, Игнат проявил бы массу старания и выдумки, но всучил бы кому-нибудь, пускай и за половинную цену. Но билет рвали из рук, готовы были отдать за него любые деньги, и в нашем персонаже, как сорная трава в поле, проросло любопытство увидеть самому, что за чудо-юдо, на которое народ ломится, как на футбольный матч. Пренебрегая дурными предчувствиями и поборов нерешительность, он пробился к главному входу и, на виду стонущих от зависти неудачников, предъявил на контроле билет-подкидыш.

Филармонический зал поразил его. Не размерами. С футбольным полем он не шёл ни в какое сравнение. Зато высокий потолок, замысловатая лепнина и яркие, как крымское солнце, люстры, впечатляли. «Эх,– вздохнул он, – такое бы освещение на наш стадион, можно было бы проводить матчи и ночью».

Найдя своё место в шестом ряду, Игнат умостился между сухонькой, как пергаментный свиток, старушенцией и девушкой с остролицым профилем. Старушенция, напялив на кончик носа пенсне, изучала какую-то бумажку, напоминающую футбольную программку, а девушка терпеливо скучала в ожидании таинственного действа. В свою очередь, Кожемякин тоже воззрился на сцену. Она была бы совершенно пуста, если бы не огромное, словно мамонт в зоологическом музее, пианино.

В этот момент на сцене появилась женщина в строгом, чёрном, до пола, платье и резким, как удар «сухой лист», голосом сообщила присутствующим, что у них в гостях /хорош «гость», ухмыльнулся Игнат, за такую-то сумму!/ выдающийся итальянский певец маэстро Робертини. В течение нескольких последующих минут она произносила в честь маэстро неумеренные и неуместные хвалы, и это в стране, где культ Пеле был ещё неостывшей злободневностью.

Наконец, под аккомпанемент хвалебных слов и нарастающих аплодисментов, появился виновник торжества. Большее разочарование Кожемякин испытал лишь в прошлом году, когда его любимые «Жаворонки» проиграли полуфинальный кубковый матч задрипанному «Старту». Хваленый маэстро оказался обыкновенным сучком. Представьте себе толстячка с нарумяненными щечками, коротенькими ручками, продетыми в кольца, как в перчатки, и коротенькими ножками в лакированных башмачках. Фрачок с висящими, как обноски, фалдами, делали его похожим на пингвина. Церемонно раскланявшись, и сцепив ладонями руки, он стал почему-то глядеть на Кожемякина, словно учуяв в нём врага.

Под шумок из-за кулис вынырнул ещё один «гость» и, усевшись перед пианино, изо всех сил ударил по клавишам. Пианино загудело, маэстро открыл рот, скорчив при этом потешную физиономию. На первых порах, происходящее, очевидно вследствие его новизны, воспринималось Кожемякиным вполне доброжелательно. Несколько раз он, вместе со всеми, похлопал маэстро, не сводящим с него взгляда, тем самым, как бы поощряя на продолжение действа. Но когда вслед за первой арией прозвучали ещё три, а певец, по всему, не собирался умолкать, энтузиазм Кожемякина, и без того робкий, как церковная свечечка, потух, а благожелательность переросла в раздражение. Игнат нервно заерзал и, не решаясь отвлекать явно увлечённую старушенцию, обратился к соседке, которая, как ему померещилось, тоже критически настроена к происходящему.
– Впечатление такое, – шепнул ей Кожемякин, – что этот коротышка никогда не закрывает рта.
– Но ведь концерт едва начался, – удивилась девушка.
– Значит, не скоро кончится, – глубоко вздохнул Кожемякин.
Соседка поглядела на него озабоченно.
– Вам не нравится его голос?
– Голос как голос, – пожал плечами Кожемякин. – Но скучно. Другое дело футбол: пасы, проходы по флангам, навесные Читать далее...

ФЕДЬКИНА БЛАЖЬ
/эротика 1950 года/

Вслушайтесь в названия окружающей
вас местности, в них трагедии нашего века.
Бальзак


В нескольких километрах от села Бархановки речка Рузя скатывается с невысокого обрыва и уже в падении разделяется на два рукава, обегающих Рузю с севера и юга. А дальше, за селом, они снова сливаются в один поток, бойко спешащий к дальнему морю. Впрочем, это только моё предположение, ибо ещё никто не проследил путь Рузи к её конечной точке.

Место между рукавами в забытые времена числилось в поливных гектарах, но по недосмотру или равнодушию властей постепенно заболотилось, а после того, как утонул здесь Федька Курбасов, получило название Федькиной Блажи. Случай этот давний, почти забытый, и только название, перешедшее из людских уст в официальные справочники и на карту области, нет-нет да и подымет горький осадок в душах моих земляков, наслышанных о том или бывших тому свидетелями.

Федька был рослый, ладный парень с каштановыми вихрами и плечами, как у спортсмена гиревика, что в послевоенные годы было большой редкостью среди истощенных войной мужиков. И потому Федька был нарасхват, не ведая ни удержу, ни отказа в своей холостяцкой вольнице. Бывало, поглядит на молодуху сухими, как тёртый горох, глазами, и та стремится на зов, забыв обо всем на свете и всего прежде о приличиях…

Мужики пожиже чувствовали себя неспокойными к Федькиным успехам, хотя, строго говоря, им тоже не на что было жаловаться. Но понимали они, что спрос на них, как на баранину: потому и в цене, что нехватка в обиходе. А вокруг Федьки вилась любовь, и бабы слетались на неё, точно пчёлы на дымящиеся соты. Постепенно мужики свыклись — а свычка, что ни говори, замена счастью, — и сделались большими охотниками до Федькиных баек об его личной жизни.

Трудились мужики, в основном, на довоенных тракторах, напоминающих допотопных ящеров, изрыгающих немыслимое количество смрада и гари. Одноногий Степан Кривошей, бывший танкист, а ныне колхозный водовоз, утверждал, что именно из таких ящеров пытались изготовлять танки, но самим трактористам это не служило ни в гордость, ни в утешение. Единственной их отрадой были моменты отдыха, когда от крепкого солнца становилось невмоготу, они сбивались в кучу под чахлым деревцем, вытаскивали из потайного местечка заранее припрятанную бутылку «картофельного коньячка» — самогона и давай Федьку поджучивать: расскажи да расскажи, как любовь любовью метят. Через эти-то задушевные беседы пристрастился помаленьку Федька к выпивке, и бабы, по нём сохшие, тут же смекнули, чем можно его приворожить. Теперь он уходил от них не так, как прежде, сытый и приятно усталый, а пьяный до такого состояния, что не смог бы переступить на дороге через щепку.

Пить в нашем селе / да только ли в нашем?/ любили и умели. И то сказать, при денежной мизерности того незабываемого времени, самогон был самой ходовой монетой. Бутылкой можно было оплатить любой заказ: сапоги ли сточать у деда Клима, семена ли огородные раздобыть у колхозного кладовщика, дровишек из лесу приволочь, Федьку ли поманить…

Но тут вздумалось судьбе подшутить над Федькой: влюбила его. У Марии Глуховой, вдовой солдатки, дочка подросла, Устинья. Сразу, после войны, сошлось ей годков четырнадцать и, кроме глазёнок, глядеть было не на что: от недоедания высохла, словно расчленённая веточка. А три весны спустя, когда скинула с себя серенькое школьное платьице, все ахнули: такая выдалась красавица. Станом — камышинка, грудь — упругая, лицо — строгое и спокойное, а лёгкая россыпь веснушек придавало ему ту очаровательную наивность, до которой бессознательно падки хорошо подгулявшие мужики. Вот и Федьку разобрало: подавай ему Устинью для любви и счастья. Бывших своих подружек забросил и маялся у покосившейся вдовьей хатки, как одинокий журавль.

А предмет его неудержимой страсти и глядеть-то на него не желает. «Вы, Фёдор Кузьмич, – сказала однажды, – не на те ворота замок вешаете». И ни слова с той поры, будто убивался за нею не первый в округе красавец, а огородное пугало. Что станешь делать с упрямицей? Федька не сдаётся, так и сяк девку улещивает и родительницу её Марию Глухову обхаживает, да вот только результат его усилий самый ничтожный. А между тем, смех по селу крадётся, — молва неудаче Федькиной радуется.

Запил наш Федька пуще прежнего. Такого страшного опьянения сельчанам прежде видеть не доводилось. Неделями парень не просыхал. Не будь он классным трактористом, говеть ему по строгости тех лет в местах, где чёрт дьяволу не кланяется. Одно и спасало, между запоями столь же остервенело вкалывал. А тут как раз слушок прошуршал, будто Устинья замуж собирается. Дескать парень из дальнего села посватался и получил согласие. Всех интересовало, дошла ли новость до Федьки? С некоторых пор он ни с кем не общался, кроме трактора. Но по всему дошла, так как жених, сразу по приезде, был кем-то избит и спешно увезён на колхозной телеге в районную больницу.

Устинья, как и положено невесте, проведывала суженого. Целую Читать далее...

ТЕЛО
ТЕЛО было шикарное, щедро просматриваемое со всех сторон, и на него, как на маяк, шли корабли дальнего и каботажного плавания, а, случалось, и целые флотилии.
Капитаны разных рангов наносили ТЕЛУ визиты вежливости, после чего к нему допускался младший командный состав и те из матросов, кто отлично проявил себя в боевой и политической подготовке.
Зато дискриминированная и, следовательно, большая часть плавсостава, не желая мириться с подобной, по их мнению, несправедливостью, затаила обиду, стараясь, по мере сил и возможностей, нарушать запрет, не брезгуя ни шантажом, ни подкупом своих командиров. Перемеживая, таким образом, угрозу кнута с обещанием пряника, отстранённые выговорили себе право доступа к ТЕЛУ в неурочное время, когда официально считалось, что ТЕЛО отдыхает от трудов праведных и может располагать собой по собственному усмотрению.
Тогда и происходило то, что на языке греческих осин именуется оргией, а на юридическом сленге наших берёзовых веников — развратными действиями, подпадающими под статью Уголовного кодекса. А судить было за что, ибо не ведающая удержу матросня вела себя так, будто ей по цымбалам этот самый кодекс. ТЕЛО же, извиваясь в ТЕЛОдвижениях, сводило с ума и побуждало к противоправным действиям самых строгих моралистов, честные намерения которых оказались бессильными перед силой не зависящих от них обстоятельств.
– Как же так,– вопрошали они, воздев затуманенные грязными мыслями свои чистые очи к небу,– как же так, господа адмиралы, контр-адмиралы и прочие контрики, мы усердствуем до изнеможения в ревущих сороковых, а отрицательные наши коллеги в это время позорно пьянствуют в кубриках, и в «наказание», которому можно только позавидовать, им достаётся в полное распоряжение ТЕЛО, тогда как мы вынуждены довольствоваться экскурсионным обслуживанием.
На всех не угодишь и за каждым не поспеть. И вот жёны, уверенные, что их мужья самоотверженно борются со стихией на просторах мирового океана, неожиданно получают сведения очень похожие на правду, после чего начинают преследовать ТЕЛО, натравливая на него пограничные катера и даже акул.
И ТЕЛО исчезло.
Думали навсегда. Но однажды эскадренный миноносец «Беспалый», возвращаясь с боевого дежурства, напоролся на ТЕЛО и с двумя глубокими пробоинами был срочно этапирован в сухой док для стационарного лечения. После случившегося суеверные моряки стали обходить ТЕЛО стороной, как Бермудский треугольник, разве что какой-нибудь прыткий брандыхлыст или отпетый шаромыга, да и то перед досрочным списанием на берег, отважиться в безумии на непредвиденное. Но ТЕЛУ, привыкшему к паблисити и поклонению, этого показалось недостаточно, и оно постепенно увяло, как увядает всё, что, в той или иной мере, остаётся невостребованным.
Борис Иоселевич

НЕВЕРОЯТНЫЕ ЛЮБОВНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХАУЗЕНА,
РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ ВО ВРЕМЯ ПИРУШКИ В ОТЕЛЕ «Принц Савойский»

Моя страсть к противоположному полу проявилась необычно рано, что вам, мои дорогие слушатели, может показаться удивительным. В годовалом возрасте, когда ребенок едва удерживает равновесие на непослушных ножках, я совершил, и не безуспешно, нечто такое, что получается не у каждого взрослого, со служанкой, взятой родителями из деревни для присмотра за мной.
Гретхен, так звали служанку, была, как и все деревенские в наших краях, с известной долей придури, зато пышнотела и пышногруда – обстоятельство, глазах её ухажера Франца, с лихвой окупающее все прочие недостатки. Этот бравый малый в скрипучих сапогах и с такими густыми усами, что в их дебрях могли без труда укрыться несколько влюбленных парочек, служил у нас в имении то ли трубочистом, то ли конюхом, – за давностью лет не припомню, а врать не в моих правилах, – и Гретхен использовала любую возможность, под предлогом прогулки со мной, улизнуть из дома, ибо настоящей её целью была укромная рощица, где в полной боевой готовности ее дожидался усатый хахаль.
Пока они занимались любовью, я мирно посапывал в своей колыбельке и понадобилось немало времени, прежде чем из бесстрастного наблюдателя превратился в заинтресованного зрителя с нетерпением дожидающегося очередной прогулки. А возникающие к тому препятствия сметал неистовым ревом. Так я оказался в негласном сговоре с Гретхен, совместными усилиями отстаивая общие интересы: она – в надежде оказаться в сладострастных объятиях, я - насладиться греховным зрелищем.
Последствия сего не замедлили сказаться. Однажды вечером, когда ничего не подозревающая служанка собирала меня ко сну, я обхватил её могучую талию своими детскими, но отнюдь не слабыми ручонками, втащил в кроватку и повторил все, что проделывал с нею в моем присутствии неутомимый Франц. Дуреха долго не могла понять, что произошло, но у неё хватило сообразительности не кричать, дабы самой не оказаться виноватой. С тех пор она охотно делила себя между мной и усачом, пока однажды не была поймана подозрительной матушкой за горячие ноги прямёхонько в постели отца.
С изгнанием Гретхен я остался один на один с проблемой пола, решить которую мне предстояло в меру сил, способностей и возможностей. Как я управился с этой нелегкой задачей можно судить по тому, что мои любовные похождения наделали много шума, и те, кто не поленится перелистать подшивки европейских газет времен моей молодости, легко смогут в том удостовериться, подчерпнув в прочитанном немало для себя любопытного и поучительного.
Надо ли удивляться, что любовные истории, в которых я был замешан, плавно перетекали одна в другую, так что порой я не мог сообразить, началась ли новая или всё еще продолжается старая. Особенно забавный случай произошел, когда я служил в русской армии. Наш гусарский полк был размещен на зимние квартиры в степном забытом Богом, но не женщинами, городке, в десяти сутках конного перехода от Петербурга, столицы ихнего государства. Для тамошних дам и барышень наше появление сделалось событием воистину из ряда вон выходящим. Уже при вступлении в городок мы были завалены цветами больше, чем снегом – удовольствие для северян весьма и весьма дорогостоящее. Едва гусар появлялся на улице, как его тут же окружал рой поклонниц, и несчастный становился жертвой безудержных страстей, до времени усмиренных, но дождавшихся наконец повода вырваться наружу.
Женщины гроздьями висели на наших плечах и стащить их оттуда могли лишь поклонницы понастырнее. А ведь репутация гусар далеко не столь безупречна, как у какого-нибудь цивильного превосходительства. Да и здравый смысл, если бы к нему пожелали прислушаться, легко подсказывал, что гусары народ неверный: сегодня они здесь, завтра – далече, сегодня трезвые, завтра – пропьют или проиграют саблю и лошадь, сегодня ещё живые, завтра – полковой священник справит по ним панихиду. С таким же успехом можно внушать кошке, что мыши вредят её пищеварению.
Как это повсеместно принято в России, по случаю прибытия гусар в доме городского головы в честь командира полка и офицеров был дан бал, женскому роскошеству которого могли бы позавидовать лучшие европейские столицы. Некоторые дамы были до такой степени обнажены, что могло показаться, будто наряды им заменяет блеск свечей. Надо ли Читать далее...

АФОРИЗМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МУДРОСТИ
« Что бы ни утверждал политик, единственное, на что он способен, повторять избитые истины. Иное дело философ. Его красноречие зиждется на полной уверенности в том, что его все равно не поймут». Это высказывание принадлежит американскому президенту Аврааму Линкольну. Другой президент – французский – Пуанкаре с ним не согласен: « Они, батенька мой, врут все, но философы более искусно». Можно признать правоту обоих, рассудив, что вкусы, взгляды, традиции разных эпох непримиримы и спокойно продолжить публикацию мнений о политике и политиках, доверившись людям, чья репутация ниже их компетентности, что придает особую значимость каждому невысказанному ими слову и припрятанной за ним мысли.
…
Политика – темный лес, и желающий быть услышанным должен кричать громче других.
Мирабо, французский политтехнолог.
…
Говорить правду – удел неудачников. Я охотней поставлю на дохлую лошадь против скаковой, чем на правдолюбца, рискнувшего делать карьеру в политике.
Оскар Уайльд, аглицкий циник.
…
Лицемерие – это дань, которую политик платит своим сторонникам за то, что они благоразумно закрывают глаза на его недостатки.
Ларош Фуко, изобретатель политического маятника.
…
Согласно законам физики, бутерброд падает маслом вниз. Политические законы отвергают возможность такого падения в принципе: тот, кому повезло намазать хлеб маслом, никогда не выпустит его из рук.
Лорд Сэндвич, джентльмен.
…
Ханжество в политике – то же, что нож для хирурга. Вскрытие покажет, но ханжа и хирург легко докажут, что действовали из самых высоких побуждений.
Гиппократ, заведующий департаментом здравоохранения в Древней Греции.
…
Будь Карл Маркс и вправду евреем, в чем не устают попрекать его политические противники, он бы числился не автором « Капитала», а его владельцем.
Федор Кузькин, кандидат макроэкономических наук.
…
Дамы оттого так стремятся в политику, что потерю лица и чести общество не считает чем-то предосудительным, а потому именно политика – самое комфортное место для женщины без предрассудков.
Жорж Санд, феминистка.
…
Свобода подобна молодой жене: чем пристальней в нее вглядываешься, тем больше сожалеешь, что за нее боролся.
Приписывается Дон Жуану.
Борис Иоселевич