Ярмарка

Общий уклад жизни крестьянина объединял и
эстетические и экономические стороны ее. Лучше сказать,
что одно без другого не существовало. Русская ярмарка —
яркий тому пример. Торговле, экономическому обмену
обязательно сопутствовал обмен, так сказать, культурный,
когда эмоциональная окраска торговых сделок становилась
порой важнее их экономического смысла. На ярмарке
материальный интерес был для многих людей одновременно и
культурно-эстетическим интересом.

Вспомним гоголевскую “Сорочинскую ярмарку”,
переполненную народным юмором, который в этом случае
равносилен народному оптимизму. У северных ярмарок та же
гоголевская суть, хотя формы совсем иные, более
сдержанные, ведь одна и та же реплика или деталь на юге
и на севере звучит совсем по-разному. Гоголевское
произведение является пока непревзойденным в описании
этого истинно народного явления да, видимо, так и
останется непревзойденным, поскольку такие ярмарки уже
давно исчезли.

Тем не менее дух ярмарочной стихии настолько
стоек, что и теперь не выветрился из народного сознания.
Многие старики к тому же помнят и ярмарочные
подробности.

Вероятно, ярмарки на Руси исчислялись не
десятками, а сотнями, они как бы пульсировали на широкой
земле, периодически вспыхивая то тут, то там. И каждая
имела свои особые свойства.. Отличались ярмарки по
времени года, преобладанием каких-либо отдельных или
родственных товаров и, конечно же, величиной, своими
размерами.

Самая маленькая ярмарка объединяла всего несколько
деревень. На ярмарке, которая чуть побольше, гармони
звучали уже по-разному, но плясать и петь еще можно было
и под чужую игру. На крупных же ярмарках, например, на
знаменитой Нижегородской, уже слышна была разноязычная
речь, а музыка не только других губерний, но и других
народов.

Торговля, следовательно, всегда сопровождалась
обменом культурными ценностями. Национальные мелодии,
орнаменты, элементы танца и костюма, жесты и, наконец,
национальный словарь одалживались и пополнялись за счет
национальных богатств других народов, ничуть не теряя
при этом основы и самобытности.

На большой ярмарке взаимное влияние испытывали не
только внутринациональные обычаи, но и обычаи разных
народов. При этом некоторые из них становились со
временем интернациональными.

Ярмарку, конечно, нельзя ставить в один ряд со
свадьбой, с этим чисто драматическим народным действом.
Действие в ярмарке как бы дробится на множество мелких
комедийных, реже трагедийных сценок. Массовость,
карнавальный характер ярмарки, ее многоцветье и
многоголосье, вернее, разноголосье, не способствуют
четкой драматизации обычая, хотя и создают для него свой
особый стиль. Впрочем, многие ярмарочные эпизоды, такие,
как заезд, устройство на жительство или ночлег,
установка ларей и лавок, первые и последние сделки,
весьма и весьма напоминали ритуальные действа.

Сход

Новгородское и Псковское вече, как будто бы
известное каждому школьнику, на самом деле мало изучено.
Оно малопонятно современному человеку. Что это такое?
Демократическое Читать далее...

Свадьба

Из семейных торжеств наибольшим богатством
народного творчества отличалась свадьба с ее
многообразной обрядностью, в которой традиции, возникшие
в разное время, слились в цельный комплекс — свой для
каждой местности, но в основных чертах сходный у всех
русских. Мы не будем говорить здесь об обрядовой стороне
свадьбы, о значении ее в личных и общественных делах как
событии, открывающем жизнь супружеской пары, семьи. Речь
пойдет лишь о вкладе свадьбы в крестьянскую праздничную
культуру.

Несмотря на семейный характер, по смысловому
содержанию свадебное празднество далеко выходило за
рамки семьи и превращалось в событие для всей деревни,
дававшее возможность проявиться талантам и развернуться
молодежному веселью.

В развитии народной культуры свадьбы существенную
роль играли постоянные и временные исполнители ролей
дружки и других свадебных «чинов»— свахи, поддружья,
«тысяцкого», «бояр». Функции дружки обычно на разных
свадьбах выполнял один и тот же крестьянин, знавший не
только весь порядок многодневного ведения свадьбы, но и
множество текстов — молитв, стихотворных обращений,
наговоров, присказок, диалогов, способный к импровизации
в разных жанрах фольклора. В деятельности дружки, как и
во всей свадьбе в целом, сливались задачи зрелищного,
игрового характера с ритуальными — предотвращением
«порчи» жениха и невесты. Так, после благословения
врачующихся родителями невесты образом и хлебом-солью
дружка «отпускал свадьбу». Он налеплял воск на волосы
людям и гривы лошадям свадебного поезда и обходил его
трижды с иконою. Воск этот дружка запасал на весь год —
от свечей, стоявших в церкви во время пасхальной
заутрени.

Талантливыми исполнителями были также поддружье
(помощник дружки) и свахи. Наряду с основной своей
функцией — сватовством, свахи выполняли целый ряд
обрядово-игровых действий: причесывание жениха и
невесты, сидящих на меху, перед отъездом свадебного
«поезда» в церковь; осыпание их хлебом, хмелем и
деньгами; они вместе с дружкой угощали гостей по
определенному этикету; приходили с дружкой и «тысяцким»
утром будить молодых и т. п. Все это требовало сверх
знания норм поведения еще и фольклорных импровизаций.

Роли «тысяцкого»— начальника «поезда» и особенно
«бояр» («барины», «поезжане»), служивших свидетелями при
венчании, были более пассивными, да и исполнялись они
чаще всего новыми лицами на каждой свадьбе. «Тысяцким»
обычно был крестный отец жениха или родственник. Тем не
менее и от них, по традиции, ожидалось знание
определенных элементов свадебного фольклора. Женская
молодежь к выполнению сложной, многообразной программы
свадебных причетов и песен готовилась заранее.

Обширные циклы свадебных песен исполнялись
девушками — подругами невесты и всеми гостями в целом на
разных этапах празднества. Даже рукобитье (сговор)
заканчивалось у крестьян угощением и пением «приличных»
(по выражению документа XVIII века) — то есть
соответствующих случаю — песен. К завершению сватовства
— просватанью — относилось множество песен разного
характера: здесь и ирония в адрес свата, и грусть
невесты с жалобою брату, и любовь жениха к невесте («я
тебя не вижу—жить и быть не могу»), и описание поведения
Читать далее...

Остановленные мгновения

Кто из нас, особенно в детстве или в юности, не
ужасался и не впадал в уныние при виде удручающе
необъятного костра дров, которые надо вначале испилить,
а потом исколоть и сложить в поленницы? Или широкого
поля, которое надо вспахать одному? Или дюжины толстущих
куделей, которые надо перепрясть к празднику? Сердце
замирало от того, как много предстоит сделать. Но, как и
всегда, находится утешающая или ободряющая пословица.
Хотя бы такая: “Глаза страшатся, а руки делают”.
Припомнит ее, скажет вовремя кто-нибудь из старших —
глядь, уж и не так страшно начинать работу, которой
конца не видно. Вот вам и материальная сила слова.
“Почин дороже дела”, — вспоминается другая, не менее
важная пословица, затем: “Было бы начало, а конец будет”
и т.д. Если же взялся что-то делать, то можно и
посмотреть на то, сколько сделано, увидеть, как
потихонечку прибывает и прибывает. И вдруг с удивлением
заметишь, что и еще не сделанное убыло, хоть ненамного,
но стало меньше! Глядь-поглядь, половина сделана, а
вторая тоже имеет свою половину. Глаза страшатся, а руки
делают...

Но эта пословица верна не только в смысле объема,
количества работы, но и в смысле качества ее, то есть
относительно умения, мастерства, творчества и — не
побоимся сказать — искусства. У молодого, начинающего
глаза страшатся, другой же, и не совсем молодой, тоже
боится, хотя, может быть, имеет к делу природный талант.
Но как же узнаешь, имеется ли талант, ежели не
приступишь к делу?

В искусстве для начинающего необходим риск, в
известной мере — безрассудство! Наверное, только так и
происходит первоначальное выявление одаренных людей.
Нужна смелость, дерзновенный порыв, чтобы понять,
способен ли ты вообще на что-то. Попробовать, начать,
осмелиться! А там, по ходу работы, появляется
вдохновение, и работник, если в него природа вложила
талант, сразу или же постепенно становится художником.
Конечно, не стоит пробовать без конца, всю жизнь,
превращая настойчивость в тупое упрямство.

Особенностью северного крестьянского трудового
кодекса было то, что все пробовали делать все, а среди
этих многих и рождались подлинные мастера.

Мастерство же — та почва, на которой вырастали
художники.

Но и для человека, уже поверившего в себя,
убедившегося в своих возможностях, каждый раз, перед тем
как что-то свершить, нужен был сердечный риск,
оправданный и ежесекундно контролируемый умом, нужна
была смелость, уравновешенная осторожной
неторопливостью.

Только тогда являлось к нему вдохновение, и
драгоценные мгновения останавливались, отливались и
застывали в совершенных формах искусства.

Неправда, что эти мгновения, этот высокий восторг
и вдохновение возможны лишь в отдельных, определенных
видах труда и профессиональной деятельности!

Они — эти мгновения — возможны в любом деле, если
душа человека созвучна именно этому делу (Осип
Александрович Самсонов из колхоза “Родина” доит коров,
случает их с быком, помогает им растелиться, огребает
навоз так же самозабвенно, как его сосед Александр
Степанович Цветков рубит угол, кантует бревно и
Читать далее...

Незримые лавинки


Образ реки в народной поэзии так стоек, что с
отмиранием одного жанра тотчас же поселяется в новом,
рожденном тем или другим временем. Как и всякий иной,
этот образ неподвластен анализу, разбору, объяснению.
Впрочем, анализируй его сколько хочешь, разбирай по
косточкам и объясняй сколько угодно — он не будет этому
сопротивляться. Но и никогда не раскроется до конца,
всегда оставит за собой право жить, не поддастся
препарированию, удивляя своего потрошителя новыми
безднами необъяснимого.

Он умрет тотчас после того, как станет понятным и
объясненным, но, к счастью, такого не случится, потому
что его нельзя до конца объяснить и понять рациональным
коллективным умом. Образ жив, пока жива человеческая
индивидуальность. Он, образ, страдает, когда его
воспринимают или воспроизводят одинаково двое. А когда к
этим двоим бездумно подключается еще и третий,
художественному образу становится явно не по себе. От
нетворческого и частого повторения он исчезает, оставляя
вместо себя штамп.

Но какая же там одинаковость восприятия, если в
народе есть мужчины и женщины, девушки и ребята, дети и
старики, красивые и не очень, больные и здоровые,
преуспевающие и терпящие лишения, ленивые, сильные и
т.д. Если в природе все время происходят изменения: то
тепло, то холод, то дождик, то снег, а жизнь
стремительна, и вчерашний день так непохож на
сегодняшний, и годы никогда не повторяют друг дружку.

Река течет. Она то мерцает на солнышке, то
пузырится на дождике, то покрывается льдом и заносится
снегом, то разливается, то ворочает льдинами.

Рыбы нерестятся на месте предстоящих покосов, а
там, где сегодня скрипит коростель, еще недавно завывала
метель.

Что-то родное, вечно меняющееся, беспечно и
непрямо текущее, обновляющееся каждый момент и никогда
не кончающееся, связующее ныне живущих с уже умершими и
еще не рожденными, мерещится и слышится в токе воды.
Слышится всем. Но каждый воспринимает образ текущей воды
по-своему.

Образ дороги не менее полнокровен в народной
поэзии.

А нельзя ли условиться и хотя бы ненадолго
представить эмоциональное начало речкой, а рациональное
— дорогой? Ведь и впрямь: одна создана самою природой,
течет испокон, а другая сотворена людьми для жизни
насущной.

Человеку все время необходимо было идти (хотя бы и
за грибами), нужно было ехать (например, за сеном), и он
вытаптывал тропу, ладил дорогу. Нередко дорога эта
бежала по пути с речною водой...

Дорога стремилась быть короче и легче, да к тому
же тот берег почему-то всегда казался красивей и суше.
Не раз и не два ошибалась дорога, удлиняя свой путь,
казалось бы, совсем неуместными переправами! Но от этих
ошибок нередко душа человеческая выигрывала нечто более
нужное и неожиданное.

Незримые лавы ложились как раз на пересечениях
материального и духовного, обязательного и желаемого,
красивого и необходимого. Чтобы это понять, достаточно
вспомнить, что большинство предметов народного искусства
были необходимы в жизни как предметы быта или же как
орудия Читать далее...

Жизненный круг. Юность. Пора возмужания


Юность

“Старших-то слушались, — рассказывает Анфиса
Ивановна, “Зерцало” никогда не читавшая, — бывало, не
спросясь, в чужую деревню гулять не уйдешь. Скажешь:
“Ведь охота сходить”. Мать, а то бабушка и ответят:
“Охотку-то с хлебом съешь!” Либо: “Всяк бы девушку знал,
да не всяк видал!” А пойдешь куда на люди, так
наказывают: “Рот-то на опашке поменьше держи”. Не
хохочи, значит”.

Стыд — одна из главных нравственных категорий,
если говорить о народном понимании нравственности.
Понятие это стоит в одном ряду с честью и совестью, о
которых у Александра Яшина сказано так:
В несметном нашем богатстве
Слова драгоценные есть:

Отечество,
Верность,
Братство.
А есть еще:
Совесть,
Честь...

Существовала как природная стыдливость (не будем
путать ее с застенчивостью), так и благоприобретенная. В
любом возрасте, начиная с самого раннего, стыдливость
украшала человеческую личность, помогала выстоять под
напором соблазнов. Особенно нужна она была в пору
физического созревания. Похоть спокойно обуздывалась
обычным стыдом, оставляя в нравственной чистоте даже
духовно неокрепшего юношу. И для этого народу не нужны
были особые, напечатанные в типографии правила, подобные
“Зерцалу”.

Солидные внушения перемежаются в этой книге такими
советами: “И сия есть немалая гнусность, когда кто часто
сморкает, яко бы в трубу трубит...” “Непристойно на
свадьбе в сапогах и острогах [При шпорах - Ред.] быть и
тако танцевать, для того, что тем одежду дерут у
женского полу и великий звон причиняют острогами, к тому
ж муж не так поспешен в сапогах, нежели без сапогов”.

Ясно, что книга не крестьянского происхождения,
поскольку крестьяне “острогов” не носили и на свадьбах
плясали, а не танцевали. Еще больше изобличает
происхождение “Зерцала” такой совет: “Младые отроки
должны всегда между собою говорить иностранными языки,
дабы тем навыкнуть могли, а особливо, когда им что
тайное говорить случается, чтобы слуги и служанки
дознаться не могли и чтобы можно их от других незнающих
болванов распознать...”

Вот, оказывается, для чего нужны были иностранные
языки высокородным пижонам, плодившимся под покровом
петровских реформ. Владение “политесом” и иностранными
языками окончательно отделило высшие классы от народа.
(Это не значит, конечно что судить о дворянской культуре
надо лишь по фонвизинским митрофанушкам.)

Отрочество перерастало в юность в течение
нескольких лет. За это время крестьянский юноша
окончательно развивался физически, постигал все виды
традиционного полевого, лесного и домашнего труда. Лишь
профессиональное мастерство (плотничанье, кузнечное
дело, а у женщин “льняное” искусство) требовало
последующего освоения. Иные осваивали это мастерство всю
жизнь, да так и не могли до конца научиться. Но вредило
ли им и всем окружающим такое стремление? Если парень не
научится строить шатровые храмы, то избу-то рубить
обязательно выучится. Если девица не научится ткать “в
девятерник”, то простой-то холст будет Читать далее...

Жизненный круг. Преклонные годы. Старость

Преклонные годы

И опять между порой расцвета всех сил человеческих и порою преклонных лет не существует резкой границы... Плавно, постепенно, совсем незаметно человек приближается к своей старости.

Время движется с разной скоростью во все семь периодов жизни. Годы зрелости самые многочисленные, но они пролетают стремительней, чем годы, например, детства или старости. Как, чем это объяснить? Неизвестно... “Жизнь не по молодости, смерть не по старости”, — говорит пословица, не вполне понятная современному человеку.

Многое можно сказать, расшифровывая эту пословицу. Например, то, что нельзя считать молодость периодом, монопольно владеющим счастьем и радостью. Если, конечно, не принимать за счастье нечто застывшее, не меняющееся в течение всей жизни. В народном понимании сущность радости различная в разные периоды жизни.

Саша садилась, летела стрелой,
Полная счастья, с горы ледяной,

писал Н.А. Некрасов о детстве. Но можно ли испытать такое же счастье, съезжая с горки, скажем, в том возрасте, когда Саша или Маша

Пройдет — словно солнцем осветит!
Посмотрит — рублем подарит!

А в пору преклонных лет ни одной крестьянке не придет в голову ходить в рожь и всерьез ожидать от судьбы

... ситцу штуку целую,
ленту алую для кос,
поясок, рубаху белую
подпоясать в сенокос.

Всего этого она желает уже не себе, а своей дочери, и счастье дочери для нее — счастье собственное. Значит ли это, что счастье дочери полнокровней материнского? Вопрос опять же неправомерный. Сравнивать счастье в молодости со счастьем в старости нельзя, оно совсем разное и по форме, и по содержанию. То же самое можно сказать и о любви, вернее, о “жалости”. Дитя жалеет свою мать и других близких. Отрок вдруг начинает жалеть уже чужого человека иного пола. Наконец, жалость эта переходит в ни с чем не сравнимое чувство любви, неудержимого влечения, в нечто возвышенно-трагическое. Сложность и драматизм этого момента заключаются в жестоком противоречии между духовным и физическим, высокой романтикой и приземленной реальностью. Это противоречие разрешалось долгим, почти ритуальным досвадебным периодом и самим свадебным обрядом.

Любовь (жалость) после свадьбы естественным образом перерождалась, становилась качественно иной, менее уязвимой и более основательной. С непостижимой небесной высоты романтическое чувство как бы срывалось вниз, падало на жесткую землю, но брачное ложе, предусмотрительно припасенное жизнью, смягчало этот удар.

Рождение детей почти всегда окончательно рассеивало возвышенно-романтическую дымку. Жалость (любовь) супругов друг к другу становилась грубее, но и глубже, она скреплялась общей ответственностью за судьбу детей и общей любовью к ним. Иногда, правда, и после рождения детей супруги сохраняли какие-то по-юношески возвышенные отношения, что не осуждалось, но и не очень-то поощрялось общественным мнением.

Семья без детей — не семья.
Жизнь без детей — не жизнь.

Если через год после свадьбы в избе все еще не скрипит очеп и не качается драночная зыбка, изба считается несчастливой. Свадьбу в таких обстоятельствах вспоминают с некой горечью, а то стараются поскорее забыть о ней. Бездетность — величайшее несчастье, влекущее за собой приниженность женщины, фальшивые отношения, грубость мужчины, супружескую неверность и т.д. и т.п. Бездетность расстраивает весь жизненный лад и сбивает с ритма, одна неестественность порождает другую, и понемногу в доме воцаряется зло. Тем не менее бездетные семьи разрушались отнюдь не всегда. Супруги, чтя святость брачных отношений, либо брали детей “в примы” (сирот или от дальних многодетных родственников), либо мужественно несли “свой крест”, привыкая к тяжкой и одинокой доле.

В нормальной крестьянской семье все дети рождались по преимуществу в первые десять-пятнадцать лет брачной жизни. Погодками назывались рождаемые через год. Таким образом, даже в многодетной семье, где было десять-двенадцать детей, при рождении последнего первый или самый старший еще не выходил из отрочества. Это было важно, так как беременность при взрослом, все понимающем сыне или дочери была не очень-то и уместна. И хотя напрямую никто не осуждал родителей за рождение неожиданного “заскребыша”, супруги — с возмужанием своего первенца и взрослением старших — уже не стремились к брачному ложу... К ним как бы понемногу возвращалось юношеское целомудрие.

Преклонный возраст знаменовало не только это. Даже песни, которые пелись в пору возмужания и зрелости, сменялись другими, более подходящими по смыслу и форме. Если же в гостях, выйдя на круг, мать при взрослом сыне споет о “ягодиночке” или “изменушке”, никто не воспримет это всерьез.

Само поведение человека меняется вместе со взрослением детей, хотя до Читать далее...

Жизненный круг. Младенчество

Ритм — основа не только труда. Он необходим
человеку и во всей его остальной деятельности. И не
одному человеку, а всей его семье, всей деревне, всей
волости и всему крестьянству.
Лад и строй, как и не русские по происхождению
слова “такт” и “тембр”, принадлежат миру музыки. Но
“такт” в современном русском языке употребляется в более
широком бытовом смысле и служит для характеристики
хорошего поведения*.
О “ладе” и “строе” и говорить не приходится.
Достаточно вспомнить гнезда слов, связанных с этими
словами.
Гармония, как духовная и физическая по отдельности,
так и вообще — это жизнь, полнокровность жизни,
ритмичность. Сбивка с ритма — это болезнь, неустройство,
разлад, беспорядок.
Смерть — это вообще остановка, хаос, нелепость,
прекращение гармонического звучания, распадение и
беспорядочное смешение звуков.
Ритмичная жизнь, как и музыкальное звучание, не
подразумевает однообразия. Наоборот, ритм высвобождает
время и духовные силы каждого человека в отдельности или
этнического сообщества, он помогает прозвучать
индивидуальности и организует ее, словно мелодию в
музыке. Ритм закрепляет в человеке творческое начало, он
обязательное, хотя и не единственное условие творчества.

Ритмичность была одной из самых удивительных
принадлежностей северного народного быта. Самый тяжелый
мускульный труд становился посильным, менее
утомительным, ежели он обретал мерность. Не зря же
многие трудовые процессы сопровождались песней. Вспомним
общеизвестную бурлацкую “Эй, ухнем” или никитинское:
Едет пахарь с сохой, едет — песню поет,
По плечу молодцу все тяжелое...
Гребцы в лодках, преодолевая ветер и волны, пели;
солдаты на марше пели; косцы на лугу пели. Пели даже
закованные в кандалы каторжане... Ритм помогал быстрее
осваивать трудовые секреты, приобретать навыки, а порой,
пусть и на время, освобождал человека даже от
собственных физических недостатков. Например,
женщина-заика, не способная в обычное время связать и
двух слов, петь могла часами, причем сильно, легко и
свободно.
Ритмичным был не только дневной, суточный цикл, но
и вся неделя. А сезонные сельхозработы, праздники и
посты делали ритмичным и весь год.
Лишь дальние многодневные поездки “под извоз”
сбивали суточный ритм крестьянской жизни. В прошлом веке
и в начале нынешнего эти поездки (на ярмарку, по
гужповинности, на станцию, на лесозаготовки и т.д.) не
были частыми. Они, несмотря на тяжесть и дорожную
неустроенность, воспринимались вначале как вынужденное
нарушение обыденности. С ростом российской
промышленности в сельскую экономику все больше начало
внедряться отходничество, поездки стали чаще и
обременительней, что приводило к нарушению не только
суточной, но и годовой ритмичности.
Человек менял свои возрастные особенности незаметно
для самого себя, последовательно, постепенно (вспомним,
что и слово “степенно”, иначе несуетливо, с
достоинством, того же корня). Младенчество, детство,
отрочество, юность, молодость, пора возмужания,
зрелость, старость и дряхлость сменяли друг друга так же
естественно, как в природе меняются, например, времена
года. Между этими состояниями не было ни резких границ,
ни взаимной вражды, у каждого из них имелись свои
Читать далее...

Жизненный круг. Детство. Отрочество

Детство

Писатели и философы называют детство самой
счастливой порой в человеческой жизни. Увлекаясь таким
утверждением, нельзя не подумать, что в жизни неминуема
пора несчастливая, например старость.
Народное мировоззрение не позволяет говорить об
этом с подобной определенностью. Было бы грубой ошибкой
судить о народных взглядах на жизнь с точки зрения
такого сознания, по которому и впрямь человек счастлив
лишь в пору детства, то есть до тех пор, пока не знает о
смерти. У русского крестьянина не существовало
противопоставления одного жизненного периода другому.
Жизнь для него была единое целое. Такое единство
основано, как видно, не на статичности, а на постоянном
неотвратимом обновлении.
Граница между детством и младенчеством неясна,
неопределенна, как неясна она при смене, например, ночи
и утра, весны и лета, ручья и речки. И все же, несмотря
на эту неопределенность, они существуют отдельно: и
ночь, и утро, и ручей, и речка.
По-видимому, лучше всего считать началом детства
то время, когда человек начинает помнить самого себя. Но
опять же когда это начинается? Запахи, звуки, игра света
запоминаются с младенчества. (Есть люди, всерьез
утверждающие, что они помнят, как родились.)
По крестьянским понятиям, ты уже не младенец, если
отсажен от материнской груди. Но иные “младенцы” просили
“тити” до пятилетнего возраста. Кормление прерывалось с
перспективой появления другого ребенка. Может быть,
отсаживание от материнской груди — это первое серьезное
жизненное испытание. Разве не трагедия для маленького
человечка, если он, полный ожидания и доверия к матери,
прильнул однажды к соску, намазанному горчицей?
Завершением младенчества считалось и то время,
когда ребенок выучивался ходить и когда у него
появлялась первая верхняя одежда и обувь.
Способность игнорировать неприятное и ужасное
(например, смерть), вероятно, главный признак детской
поры. Но это не значит, что обиды детства забывались
быстрее. И злое и доброе детская душа впитывает
одинаково жадно, дурные и хорошие впечатления
запоминались одинаково ярко на всю жизнь. Но зло и добро
не менялись местами в крестьянском мировосприятии,
подобно желтку и белку в яйце, они никогда не
смешивались друг с другом. Атмосфера добра вокруг дитяти
считалась обязательной. Она вовсе не означала
изнеженности и потакания. Ровное, доброе отношение
взрослого к ребенку не противоречило требовательности и
строгости, которые возрастали постепенно. Как уже
говорилось, степень ответственности перед окружающим
миром, физические нагрузки в труде и в играх зависели от
возраста, они возрастали медленно, незаметно, но
неуклонно не только с каждым годом, но и с каждым, может
быть, днем.
Прямолинейное и волевое насаждение хороших
привычек вызывало в детском сердце горечь, отпор и
сопротивление. Если мальчишку за руку волокут в поле, он
подчинится. Но что толку от такого подчинения? В хорошей
семье ничего не заставляют делать, ребенку самому
хочется делать. Взрослые лишь мудро оберегают его от
непосильного. Обычная детская жажда подражания действует
в воспитании трудовых навыков неизмеримо благотворнее,
чем принуждение. Личный пример жизненного поведения
взрослого (деда, отца, брата) неотступно стоял перед
Читать далее...

1.
[643x400]

2.
[375x600]

3.
[477x600]

4.
[700x359]

5.
[644x400]

6.
[628x400]

7.
[648x400]

8.
[638x400]

9.
[402x600]

10.
[380x600]

11.
[643x400]

12.
[640x400]

13.
[643x400]

14.
[647x400]

15.
[651x400]

16.
[392x400]

17.
[465x600]

18.
[631x400]

19.
Читать далее...

Одежда

А если так, то что есть красота?
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Н. Заболоцкий

“Наг поле перейдет, а голоден ни с места”, —
говорит пословица. У Владимира Ивановича Даля та же
пословица написана наоборот и утверждает, что поле
перейти легче голодному, чем неодетому.

Два на первый взгляд противоположных варианта
пословицы отнюдь друг дружке не мешают, просто они
отражают две стороны одной и той же медали. Нигде, как в
одежде, так прочно и так наглядно не слились воедино два
человеческих начала: духовное и материальное. Об этом
говорит и бесчисленный ряд слов, так или иначе связанных
с понятием одежды. Одежду в народе и до сих пор называют
“оболочкой”, одевание — “оболоканием” (в современном
болгарском языке “облекло” означает также одежду).
Оболакиваться, оболокаться — значит одеваться. В
терминах этих звучит нечто зыбкое, легкое, временное,
напоминающее преходящую красоту небесного облака.
(Заметим, кстати, что зимняя северная погода в облачные
дни теплее, чем в безоблачные.)

Народное отношение к одежде всегда подразумевало
некоторую усмешку, легкое пренебрежение, выражаемые
такими словами, как “барахло”, “хламида”, “трунье”,
“виски”, “рухлядь”, “тряпки”. Но все это лишь
маскировало, служило внешней оболочкой вполне серьезной
и вечной заботы о том, во что одеться, как защитить себя
от холода и дождя, не выделяясь при этом как
щегольством, так и убогостью, что одинаково считалось
безобразием.

В этом и заключалась цельность народного отношения
к одежде, сказывающегося в простоте, в чувстве меры, в
экономической доступности, в красочности и многообразии.


Такая цельность была постепенно разрушена
нахальством сословных и прочих влияний, обусловленных
модой.

Беззащитность национального народного обычая перед
модой очевидна, и началась она не теперь. Вот что еще в
1790 году писал один из русских журналов хотя бы о
пуговицах:
“В продолжение десяти лет последовавшие перемены
на пуговицы были почти бесчисленны. Сколько мы можем
припомнить о сих переменах, то по порядку начавши со
введенных в употребление вместо пуговиц так называемых
оливок с кисточками разного виду, последовали бочоночки
стальные, крохотныя стальные пуговки звездочкой, потом
появились блестками шитыя по материи пуговицы; после
сего настали пуговицы с медным ободочком в средине с
шишечкою же медною, а прочная окружность оных была
сделана наподобие фарфора. По сем явились маленькие
медные пуговки шипиком, а напоследок пуговицы шелковыя и
гарусныя такого же вида. Чрез несколько времени вступили
в службу щегольского света разного роду медныя пуговицы
средственной величины, которые однакож в последствии так
возросли, что сделались в добрую бляху, и уповательно,
что со временем поравнялись бы величиною своею со
столовою тарелкою, или бы с печной вьюшкою, если бы
употребительность оных не заменилась пуговицами с
портретами, коньками и пуговицами осьмиугольными и с
загнутыми оболочками. По блаженной памяти оных пуговиц
вскружили голову щегольского света дорогие пуговицы за
Читать далее...

Изба крестьянская



Изба самая распространенная постройка потому,
как избы строили все крестьяне.
На первый взгляд изба - самая обыкновенная
постройка. Крестьянин, строя свое жилище, старался
сделать его прочным, теплым, удобным для жизни. Однако в
устройстве избы нельзя не увидеть свойственную русскому
народу потребность в красоте. Поэтому избы - это не
только памятники быта, но произведения архитектуры,
искусства. Но век избы недолог: отапливаемое жилище
редко может простоять более 100 лет. Жилые постройки
быстро ветшают, в них активнее идет процесс гниения
древесины, поэтому в основном самые старые избы
относятся к XIX веку. Но в связи с традиционностью
устройства жилищ избы XIX века дают некоторое
представления о более древних приемах строительства. И
во внешнем облике, и в интерьерах изб зачастую
сохраняются черты, свойственные постройкам XV - XVII
столетий и более ранних времен. Избу и другие
крестьянские постройки крестьянин обычно рубил сам или
нанимал опытных плотников. Собираясь строиться
крестьянин крестьянин рубил деревья поздней осенью или
ранней весной: к этому времени жизнь в дереве замирает,
последнее годичное кольцо приобретает твердую, наружную
оболочку, что предохраняет древесину от разрушения.
Прямо в лесу или возле деревни ставили сруб,
приготовленный вчерне - без окон и дверей который
разделялся на три части для просушки. А ранней весной
его перевозили в деревню и собирали. Эта работа
производилась обычно "помочью" ("толокой"). "Помочь"-
однодневная общественная бесплатная работа в пользу
одной крестьянской семьи. На строительство собиралась
вся деревня и даже округа. Об этом очень древнем обычае
говорится в старинной пословице: "Кто на помочь звал,
тот и сам иди". Для всей "помочи" крестьянин должен был
устроить угощение. В "Витославлицы" перевезены четыре
избы "мстинской" зоны.






Они относятся к типу жилищ, который был
сформирован в давние времена и широко распространен в
XIX веке во многих местах бывшей Новгородской губернии.
Подобные постройки можно встретить в деревнях,
расположенных от среднего до нижнего течения реки Меты,
в Приильменье, на территории Крестецкого и Валдайского
районов. Избы "мстинского" типа высокие, как бы
двухэтажные.







Первый этаж - подызбица, или подклет (подклеть),
низкий и холодный, был, как правило, нежилым. Здесь
обычно хранили квашеную капусту, соленые грибы, мед и
другие съестные припасы, а также имущество и различную
утварь. У каждого помещения - отдельный вход. Дома на
высоких подклетах строились в древние времена. В старину
селения располагались по рекам и озерам, которые во
время паводков выходили из берегов. Жилая часть
находилась наверху - подальше от сырости и снежных
сугробов. В новгородских берестяных грамотах не раз
упоминается подклеть. "Поклон от Семена к невестке моей.
Если не вспомнишь сама, то имей в виду, что солод у тебя
ржаной есть, лежит в подклети..." "Поклон от Сидорамк
Григорию. Что в подклети оленина, выдай сторожу в
церковь". Интересная архитектурная особенность изб
"мстинского" типа - галерея, по-местному "прикролек".
Она как бы подчеркивает деление дома на два этажа.
Читать далее...

Спутник женской судьбы


Полеводством и животноводством занимались все по
мере своих сил: мужчины и женщины, дети и старики. Все,
что касалось рубки и вывозки леса, а также
строительства, словно бы на откуп отдавалось взрослым
мужчинам. Были, конечно, случаи, когда с топором на угол
садилась женщина, но это считалось ненормальным, что и
отражено в пословице: “Бабьи города недолго стоят”.

С лесом накрепко связано и устройство
многообразного крестьянского инвентаря: как полевого,
так и домашнего. Вся посуда, вся утварь вплоть до
детских игрушек создавалась мужскими руками.

Другое дело — лен.

ЛЕН

“Лен” такое же краткое слово, как и “лес”, оно так
же объемно и так же неисчерпаемо. Разница лишь та, что
лес — это стихия мужская, а лен — женская. И та и другая
служат почвой для народного искусства, и та и другая
метят многих людей золотым тавром художественного
творчества. И только в широкой среде таких людей
рождаются художники высоты и силы Дионисия или плотника
Нестерка, закинувшего свой топор в голубое Онего...

Конечно же, крестьянское хозяйство, многообразное
в своей цельности и единое в своей многослойности, было
живым организмом, весьма гармоничным в своем даже и не
очень идеальном воплощении. Взаимосвязь всех элементов
этого хозяйства была настолько прочна и необходима, что
одно не могло существовать без другого, другое без
третьего или что-нибудь одно без всего остального, а
остальное без этого одного. Коров, например, во многих
местах держали не столько для молока, сколько для
навоза, чтобы удобрять землю. Земля, в свою очередь,
давала не только хлеб, но и корм скоту. Но там, где есть
скот, есть и еда и обувь, а есть обувь, можно ехать и в
лес, чтобы рубить дом, в том числе и хлев для коровы, а
будет корова, будет и молоко и навоз.

Круг замкнут.

Вся хозяйственная жизнь состояла из подобных
взаимодействующих и взаимосвязанных кругов.

Такое положение требовало не пустого
механического, а вдумчивого отношения к работе. Циклы
хлебопашеского и животноводческого труда покоились на
вековой традиции и неумолимости смены времен года. Но
это вовсе не значит, что крестьянский труд не требовал к
себе творческого отношения, что пахарю и пастуху не
нужен талант, что вдохновение и радость созидания
относительно крестьянина — звуки пустые. Наоборот:
вековая традиция только помогала человеку быстрее
(обычно в течение детства и отрочества) освоить наиболее
рациональные приемы тяжелого труда, высвобождала время и
силы, расчищала путь к индивидуально-творческому вначале
позыву, а затем и действию.

Но мастерство отдельного пахаря или косца, даже
переданное по наследству сыну или внуку, как бы не
получало своего предметного воплощения. Ведь зерно в
амбаре или скотина в хлеву не только не удивят далеких
потомков, но даже и не доживут до них... Нет, для души,
для памяти нужно было построить дом с резьбою, либо храм
на горе, либо сплести такое кружево, от которого дух
захватит и загорятся глаза у далекой праправнучки.

Потому что не хлебом единым жив человек.

Читать далее...

Рукодельницы


Анфиса Ивановна рассказывает: “А мы частушку пели:

Ни о чем заботы нет.
Только о куделе,
Супостаточка моя
Опрядет скорее.

Бывало, ткешь, ткешь целый-то день. Уж так
надоест. А тут нищенки ходят, собирают кусочки.

Агнеюшка, моя подружка, посылает мне записку с
нищенкой: “Фиса, плачу горькою слезой, кросна кажутся
козой”.

Выткать вручную стену холста за день и впрямь не
шутка. Для каждой нити утка надо сделать два удара
бердом, да еще с силой нажать на подножку нитченки.
Волей-неволей начнешь петь или придумывать частушки...

Но была и другая возможность устранить
монотонность труда. Никому не заказано сделать основу не
в два, а в три, четыре, шесть или даже восемь чапков,
чтобы ткать узорную ткань. Можно было разнообразить не
только основу, но и уток: по цвету, по материалу.
Многовековая культура ткацкого дела позволяла
разнообразить и сами способы тканья. Вот основные из
них.

В рядно ткали холст для подстилок, мешков,
постелей и т.д. Это был уже не простой холст, у которого
одинаковы правая и левая стороны. Для тканья в рядно
нужно не два чапка (нитченки), а три или четыре. В три
чапка нити основы делали последовательно три зева, холст
получался не только прочнее, но и красивее, с едва
заметным косым рубчиком. Ткань приобретала совершенно
иную, более сложную структуру. Пряжа из коровьей,
овечьей или козьей шерсти шла на уток ткани, из которой
шили зимнюю верхнюю, по преимуществу праздничную одежду.


В канифас ткали уже в шесть нитченок и шесть
подножек. Узор готовой ткани составляли две чередующиеся
полосы, одна с косой ниткой, другая с прямой.

Узорница — ткань, образованная из восьмипарной
основы. Восемь последовательно сменяемых зевов, восемь
подножек, а рук и ног всего по две... Чтобы не
запутаться в подножках, нажимать там, где требуется,
надо иметь опыт, чувство ритма и соразмерности. Стену
узорницы мастерица ткала иногда целую зиму. Узор
составлялся из одинаковых клеток, как бы заполненных
косыми линиями, образующими ромбики. Платы из такой
ткани, отороченные яркими строчами и беленым кружевом,
были на редкость в почете у будущих родственников
невесты.





Строчи — самая сложная художественная ткань.
Способ тканья использует выборочное исключение основных
нитей из процесса тканья. При помощи тонкой планочки
определенные нити основы в определенных местах
поднимаются, создавая довольно богатый геометрический
узор. Уток может быть контрастным по цвету с основой. Но
особенно высокой художественной выразительности
добивалась мастерица, когда брала нить для утка чуть
светлее или чуть темнее основы. Кремовый оттенок узора
придавал строчам удивительное своеобразие. Рисунок ткани
полностью зависел от фантазии, умения и времени, которым
располагала ткачиха. Строчи пришивали к концам свадебных
платов, полотенец, к подолам женских рубашек.

Кушаки и пояски ткались по тому же принципу, что и
холсты, но как бы в миниатюре. Основа делалась
двухчапочная и узенькая Читать далее...

Одни девочки

В селе Овсорок Жиздринского уезда (Калужская
губерния) посиделки собирались осенью в бане. Приходили
на них только девушки. Работали при лучине, засиживались
далеко за полночь, иногда и ночевали там же. Плели
лапти, вили оборы, шили. Все виды работ сопровождались
песнями. Парней здесь девушки приглашали присоединиться
к ним только на праздники.

В селе Мышенки и окрестных деревнях (Епифановский
уезд Тульской губернии) парни на посиделках не бывали
никогда. Все встречи молодежи обоих полов приняты были в
этих местах только на улице или на совместных работах: в
поле, на сенокосе (исключение составляло, по-видимому,
лишь общение на свадьбах). На осенне-зимние посиделки
приходили только девушки; собирались в избы, пряли и
вышивали; пели песни.

Только девушки ходили будними вечерами на
«посиденки» прясть пряжу и в селе Петрокове
Владимирского уезда. В ряде мест Западной Сибири на
посиделки, или беседки, как вечерние, так и дневные,
устраивавшиеся со второй до последней недели Великого
поста, лица мужского пола совсем не допускались. На
такие «обыкновенные посиденки» сходились крестьянки
только данной деревни или одного лишь конца селения, в
будничной одежде, с прялками или шитьем.

К девичьим сборищам с работой, проходившим без
участия мужской молодежи, были близки по характеру
посиделки девочек-подростков, которые в некоторых местах
устраивались отдельно, самостоятельно. Они не были
поочередными: девочки собирались в какой-нибудь избе
постоянно. Главным в этом сборище была работа — старшие
устанавливали обязательный «урок». Но находили свое
место и игры, нередко совсем детские.

«После Иванова дня, как Святки пройдут, посиденки
прядут,— вспоминала их участница.— Мы вот подростки
собирались у одной бедной старухи... Приносили ей
хлеба,— хто пирог, хто — шаньгу... Лучину свою, а то и
свечку соберемся купить. Старуха-то на полатях лежит, то
у лучины сидит. А мы прядем; чтобы спрясть скорее,
пущались на хитрости: котора свое прядет, да ленива на
работу, да, может, еще богатенька,— те возьмут сожгут
кудельку, ну а мы-то, которы в людях жили, не смели так
делать». Часть девочек выполняла работу чужую — на
хозяев, у которых они жили (речь идет о большом селе).

Подростки прибегали к нехитрому игровому приему,
чтобы скрасить однообразие работы, устраивали
своеобразное соревнование на скорость. «Чтобы спрясть
скорее... тянешь нитку и говоришь: я к Степановым
(соседи) пошла. За другой ниткой — к другим соседям» и
т. д. Девочки сообщали вслух, из чьей избы к кому они
пошли —«всю улицу так насквозь пройдешь, сначала по
одной стороне, потом по другой. Домов, верно, более ста
было тогда в Шабарте... Ты вот таким родом, нитка за
ниткой, идешь быдто по деревне; подружка тебя догоняет,
ну уж тут поторапливаешься, а время-то не видаючи и
проходит».

Старание в работе подогревалось ожиданием
совместных игр: надо было не отстать от подруг, чтобы
одновременно перейти к развлечениям. Справившись с
пряжей, пили чай. «Старуху заставили печку топить,
картошки варить. А потом играть примемся всяко: и в
«клетки», и в «уголки», а то в «лягушки» на улице. В
куклы тоже играли, прежде девчонки как-то Читать далее...

ОБЫДЕННАЯ ПЕЛЕНА


У русских людей с незапамятных времен существовал
обычай давать особое обещание — обет. Оно могло быть как
общим, групповым, так и личным, индивидуальным. Давались
обеты во время поединков и в битвах с врагом, в пору
моровых поветрий и т.д.

Женский обет мог быть вызван разными причинами.
Самая вероятная из них — это болезнь или недуг ребенка.
Во имя выздоровления дитяти женщина давала обет
обыденной, или, как говорили чаще, овыденной, пелены.

Овыденная — значит обыденная, однодневная, краткая
(овыденными могут быть и пироги, например). За один день
необходимо было истрепать определенное число кирбей
льна, очесать, скатать кудели, спрясть их, сделать
основу и выткать пелену, другими словами, покрывало или
плат на икону святого в местном храме.

Прямо скажем, задание нешуточное! (Вспомним сказку
о Василисе Прекрасной.) Разумеется, в одиночку женщина
или девушка в лучшем случае дошла бы за день до пряжи,
может, даже напряла бы одно пасмо, но не более. Поэтому
собиралось по нескольку самых лучших мастериц. Они
уговаривались заранее, избегая огласки. Вставали далеко
до рассвета и начинали работу, которая приобретала в
такой день особенно ритуальное значение.

К вечеру куча льняной тресты превращалась в
неполную, но все же порядочную стену холста — овыденную
пелену. Не будем говорить обо всех многозначительных
мелочах этого дня, а также о чувствах и мыслях
работающих. Радость, душевное облегчение, ощущение
выполненного долга, чувство причастности к ближнему и ко
всему миру — все это не оставляло места для усталости.


ВЫБЕЛИВАНИЕ


Свежевытканный пепельно-серого цвета холст
приобретает едва уловимый серебристый оттенок, и этот
оттенок сохранится теперь вплоть до того дня, когда его
окончательно выбелят и уложат в девичий короб.

В марте — апреле дни становятся светлее и дольше.
Неленивая ткачиха, как уже говорилось, ткала за день
стену холста длиною шесть-семь метров. Две стены
составляют конец, из конца выходило семь-десять
полотенец — платов. Весь великий пост по избам стоял
несмолкаемый стук бердов и скрип подножек.

Ткут вначале самую тонкую пряжу, холст из нее
пойдет на белье, рубашки и полотенца. Пряжа из пачесей и
льняных изгребей идет на тканые рядна (для рукавиц,
портянок, мешков, подстилок). Самый грубый холст
называли пестрядинным и пестрядью.

Еще весной холсты белят в золе и затем на снегу.
Снова бучат в золе и белят уже летом на чистом лугу,
где-нибудь около озера или речки. В начале июня
подростки обоего пола обычно возили навоз. Пока взрослые
наметывали телегу, девчонки бежали к речке. Они собирали
в гармошку пятнадцатиметровый конец холста, макали его в
воду и снова ровно расстилали на зеленой траве. И так со
всеми концами. Иная, не утерпев и видя, что никто не
заметит, пускалась бегом по этой ровной гладкой холщовой
дорожке...

Холсты сохли быстро, их надо то и дело макать в
реку, а телега с навозом уже наметана. Контраст между
чистотой расстеленного на зеленой траве холста и Читать далее...

ПРЯЖА


Россия крестьянская много веков была одета в
овчину и холст. Камка, рытый бархат, китайский шелк и
аглицкое сукно мужику требовались редко либо совсем не
требовались. Тем не менее мужику до самых поздних времен
внушали, как неприлично он выглядит в овчинной шубе или
в тулупе — в этих самых теплых, легких, долговечных,
дешевых и удобных одеждах. И вот, едва “общественное”
мнение отучило народ от шубы, крестьяне почти совсем
отреклись от собственной традиции и вся молодежь
бросилась покупать холодные, не пропускающие ни воздуха,
ни воды, зато яркие синтетические японские куртки, как
раз в это-то время и взыграла в цене дубленая русская
шуба. За дубленую овчину, которой, бывало, мужик
закрывал в непогоду продрогшего мерина, нынче отдадут
все, вплоть до того же японского транзистора.

Но оставим овчину — о ней свой разговор. Вернемся
к холсту.

Если вся многомиллионная Русь ходила в холщовой
одежде, то сколько же перепряла куделей поющая
пушкинская девица? Впрочем, дело тут не только в
количестве.

Красивая, тщательная обработка льна позволяла
носить нижнюю одежду практически всю жизнь, даже
передавая по наследству. Верхнюю носили много лет,
бытовые изделия из холста — полотенца, платы, скатерти —
тоже служили нескольким поколениям. Лишь рукавиц
ненадолго хватало хорошим работникам.

Очесанный лен, поделенный по качеству на три сорта
— изгреби, пачеси и собственно лен, — дергали, теребили
и расшиньгивали (расшиньгать — значит взбить,
распушить). Этот большой пушистый клубок ровно
разверстывали на столе, спрыскивали водой и осторожно
скатывали в куделю. На одну куделю уходило полпятка
хорошего волокна, изгребий — вдвое больше.

Катая смоченную с боков куделю, ее приводили в
прядок, заправляли концы и подсушивали. Готовые кудели
стояли рядком. Величина кудели зависела еще и от вкуса
хозяйки и возраста пряхи.

Для девочки-подростка делали кудельки поменьше,
для ребенка — совсем маленькие, игрушечные.

Прясть принято было только в свободное время. Не
случайно о девичьих и женских достоинствах судили по
пряже. Чтобы выйти из лентяек, необходимо было к концу
филиппова поста напрясть не менее сорока пасм. За один
вечер можно напрясть одно пасмо, то есть один простень
(или кубышку). Но хорошая пряха пряла и по два. В скупых
и слишком суровых семьях был обычай: ходили прясть
(по-северному — престь) к соседям, вообще в другой дом,
потому что на людях за пряжей не задремлешь и будешь
стремиться сделать не меньше других. Так ведь нет худа
без добра! Суровость обычая неожиданно оборачивалась
другим концом: долгие супрядки сами собой превращались в
беседы, веселые и скоротечные. Собравшись вместе, девицы
пряли и пели, на ходу выдумывали частушки, рассказывали
сказки и пересмешничали. На эти беседы приходили и парни
с балалайками, устраивались горюны, можно было и
поплясать, и сыграть в какую-либо игру.

Сидя на прялочном копыле, девушка левой рукой
вытягивала волокно из кудели, а большим и указательным
пальцами правой руки крутила веретено. Нитка особой
петелькой закреплялась на остром веретене, Читать далее...

Теребление льна

Лен положено было вытеребить до успениева дня (к
концу августа). Конечно, ничего плохого не произойдет,
если вытеребишь и чуть позже, но тогда возникнет угроза
позднего расстила, что, в свою очередь, влечет новые
задержки. Позор девице, если нечего будет прясть на
зимних беседах! Чего доброго, и замуж никто не возьмет,
а если возьмет, то без даров и приданого тоже не
свадьба, а там и замужняя жизнь не враз наладится,
поскольку ничто не ускользает от доброго, но строгого и
зоркого общественного ока. И вот не каждый зоревой сон
до конца истаивает в прохладных девичьих сенниках и
светелках. Иной раз и родная маменька не мила, когда
будит в рассветный час. Жаль и ей родимое чадо, но что
сделаешь? Зато потом не будет страдать ни от позора, ни
от стыда.

Да, нелегко пробудиться в самый разгар молодого,
крепкого, сладкого девичьего сна! Но что значит эта
краткая мука по сравнению с радостью утреннего, еще не
затянутого хмарью усталости труда? Косить на восходе
солнца для здорового человека — это одна радость.
Радость испытывает и ранний дровосек или пахарь. Радость
эта исчезает с первой усталостью, давая место другой,
совсем непохожей на первую, утреннюю. Но если тебя ничем
не попрекают, не бросают в тебя недобрыми взглядами,
хочется делать что-то снова и снова.

Новая сила приходит лишь в умной и добровольной
работе, приходит неизвестно откуда. Бывало и так: с утра
обряди скотину, до обеда на стог накоси, после обеда
стог сметай да суслон нажни. А уж на лен что останется.

Оставалось, несмотря ни на что.

Хорошо, если земля мягкая, если она не держит
льняные корешки всеми своими силами. Хорошо, если лен
чист и, захватывая его в горсть, не надо выбирать
льняные пряди в колючем чертополохе. Тогда только дергай
да складывай. Но если земля тверда словно камень, а лен
сорный, да полоса широка, и конца ей не видать, а рядом
другая такая же, да еще неизвестно, что тебе от этого
льна достанется, то тут уж мало радости.

Бесконечность, бесперспективность в физическом
труде равносильны безликости, они начисто убивают азарт,
гасят в человеке жажду окончить дело к определенному
времени. Что тут кончать, если работе не видно конца?

Сделать себе задание в виде количества нарванных
снопов можно, конечно, и тогда рвать лен намного
приятней. Но ведь и количество снопов тоже бесконечно,
почти абстрактно при бесконечности, неопределенности
этих широченных загонов. Ну, вырвешь ты этот загон,
сразу же изволь затеребливать другой. Иногда такие, едва
затеребленные, загоны так и оставались до белых мух...

Дети в своей непосредственности облегчали этот
монотонный труд простыми наивными способами. Они бросали
приметные камушки или даже собственные кепки далеко
вперед, давая себе урок:

вырву до этого места и пойду домой. Как приятно
потом обнаружить свою кепку у себя под носом на чистом
месте и, завязав последний сноп, убежать купаться!
Другой способ: надо вытеребить узкий проход вдоль
борозды, затем поперек загона, на другую борозду, и
вытеребить лен узким коридором обратно. Получался
обтеребленный со всех сторон островок, который тоже
можно Читать далее...

Кто ходит в хоровод?

Для кого было уместно, по крестьянским
представлениям, участвовать в хороводе?

Девушки участвовали в хороводе всюду, повсеместно
составляя его основу. Они начинали ходить в хоровод с
12—13 лет, в других местах — с 14—15. В иных местах
ходить в хоровод начинали рано, но полноправными
участницами его считались только с 16 лет. Для
крестьянской девушки вопрос о посещении хоровода не
всегда решался только по возрасту. В семьях, где росло
двое или больше сестер, при решении его вступали в силу
представления о преимуществе старшей дочери в выборе
жениха и выходе замуж и оборачивались рядом ограничений
для младших.

Старшая сестра постоянно одевалась в лучшие наряды,
а младшая носила ее обноски. Это определялось далеко не
всегда материальными причинами. Семья сознательно
держала младшую дочь (или младших дочерей) в тени до
выхода замуж старшей. Во время престольных праздников,
когда семью посещало наибольшее количество гостей и
притом не только родственников, угощать их выходила
только старшая сестра. Она работала только в будни, а в
праздники наряжалась, белилась и румянилась; всю
домашнюю работу в это время делали мать и младшая
сестра.

На сенокос старшая должна была одеться непременно
лучше младшей. Когда приезжали сваты, младшую дочь
высылали вон, чтобы они ее не увидели. Она не должна
была показываться сватам ни на «запое», ни на
«девичнике», а выходила только тогда, когда за старшей
приезжали, чтобы вести ее к венцу. Большим позором для
девушки было, если младшая сестра выходила раньше нее
замуж. Считалось, что старшую уже никто не возьмет после
этого. Только после того, как первая дочь выходила
замуж, следующую начинали наряжать и предоставлять ей
определенную свободу.
Этими понятиями определялось и положение сестер в
самом хороводе. Молодежь звала «в игрицы» старшую дочь.
Днем в хороводы старшая ходила в праздничной одежде,
младшая — в будней. Иногда последняя и совсем не
выходила днем в хоровод; особенно если была красивее
старшей. Если же сестры бывали в хороводе вместе, то
младшая (или младшие) не должна была разговаривать с
парнями, играть или шутить с ними; ей полагалось
молчать.

Принятый стиль поведения в хороводе не был одинаков
для всех девушек, даже в пределах одной и той же
деревни. Он зависел в значительной мере от того, на
выданье ли девушка или нет. Девушки на выданье
стремились вести себя в обществе старших скромнее, а в
хороводе — веселее, но так, чтобы это не выходило за
пределы местных представлений о приличиях.

А местные различия в этих представлениях были
довольно велики. Например, в селе Архангельском
Орловского уезда считалось оскорблением, если парень
поцелует девицу; такую никто замуж не берет —
«поцалованная»; было принято, чтобы девушка не
выказывала открыто предпочтения ни одному парню — иначе
на нее падет подозрение в утрате целомудрия. Между тем,
как будет показано ниже, в других местах, почти
повсеместно, широко бытовали среди молодежи игры с
поцелуями, а также считалось вполне уместным закрепление
определенных пар парней и девушек, которые не скрывали
взаимной симпатии.

Читать далее...

Когда ходят в хоровод?


Обычно молодежь начинала с Пасхи собираться на
лужайке или в самом селении в свободные от работы и
праздничные вечера, чтобы водить хороводы, петь песни,
кататься на качелях, играть в горелки, лапту, мяч. Сроки
начала сезона хороводов имели небольшие местные
различия. Так, в Тверской губернии (селения по реке
Тверце), при полном исключении каких-либо гуляний во
время Великого поста (не разрешалось даже песни петь),
на Благовещенье и Вербное воскресенье можно было гулять
и петь, но не плясать. В эти дни было принято также
качаться на качелях. В течение всей пасхальной недели
молодежь здесь развлекалась под открытым небом, пела
песни, плясала, но существовал своеобразный местный
запрет на катанье яиц: «на Пасхе, говорят, грех катать
яйца». Их катали в течение «троицкого мясоеда» (период
от Пасхи до Петрова поста). Каждое воскресенье троицкого
мясоеда «собираются девки и гуляют», а «в Петровки грех
гулять». В следующий «мясоед» (то есть после Петрова
поста) в этих же селениях «не гуляют, не собираются
девки, разве случится в это время где деревенский
праздник, но тут идет гулянье как следует».

В Обоянском уезде Курской губернии (сведения села
Шелкова) «водить танки» начинали после трех дней Пасхи и
продолжали сплошь до Красной горки (первое воскресенье
после Пасхи) включительно. В Царевококшайском уезде
Казанской губернии хороводы начинались «после Пасхи, как
только высыхает и делается тепло».

В некоторых местах хороводы водили непрерывно от
Красной горки до Петрова дня. В иных селах Красная горка
особенно выделялась хороводами. Но наиболее
распространены были праздничные хороводы — «на Святой,
на Троицу, на Духов и Петров дни». Иногда в этом ряду
больше выделялись хороводы Вознесения и Троицына дня.



Некоторые информаторы четко указывают Петров день
(29 июня), как день последних хороводов. В Тульской
губернии, по описанию конца XVIII — начала XIX века
крестьянская молодежь оживленно праздновала этот день
как прощанье с весенне-летними гуляньями. На Петров
день, как и на Пасху, принято было здесь устраивать
качели разных видов. В некоторых районах завершение
хороводных игр и переход к работам сенокоса и страды
отмечали трехдневным празднованием. «В Петров день,
начиная, продолжают три дни увеселения, на круглых и
веревчатых качелях качаются, и около качелей во все дни
бывает собрание народу, пение и пляска. С сего времени
прекращаются деревенские увеселения и начинаются самые
тяжкие труды, сенокос и жатва».

В Мещевском и Мосальском уездах (Калужская
губерния) на Петра и Павла молодежь позволяла себе шутки
в отношении многих жителей деревни, в том числе и
старших (что было невозможно в другое время) — этот день
рассматривался как завершающий в цикле хороводов,
последний всплеск молодого озорства. Накануне вечером,
когда старшие ложились спать, парни тихо заваливали
бревнами и хворостом двери в чью-нибудь избу. Телегу
одного из обычно ссорившихся мужиков увозили на двор
другого, а мялку последнего тащили на огород к первому.
Наби вали соломой бабью рубаху и ставили это чучело под
чье-нибудь окно или посреди деревни. Ерошенные не на
месте бороны, сохи, колеса, телеги складывали кучей на
выезде из деревни. Отправлялись в Читать далее...

Это был обширный, особенный и вполне
самостоятельный мир. Он пронизывал всю жизнь, проникал в
каждую душу, формируя жизненный стиль. И хотя этот мир
существовал отдельно, он был спаян с фольклорным,
трудовым и бытовым миром, и все они взаимно обогащали
друг друга. Это взаимообогащение является еще одним
доказательством того, что многообразие, разнообразие,
непохожесть помогают этническому единству, тогда как
нивелирование только разрушает его.

Попробуем и к этому миру подойти с академической
меркой, мысленно расчленить на составляющие, разложить
их по полочкам, классифицировать. Получится превосходная
схема.
Вот хотя бы такая.

И т.д. до бесконечности. Можно составить схему и
по другому принципу, но ничего от этого не изменится,
она останется такой же холодно-безжизненной. Попытаемся
все-таки ее оживить, вдохнуть в нее душу. Хотя задача
эта так же непосильна, как непосильна задача расчленить
какое-то известное нам единство без риска разрушить его
либо оказаться в дураках. (Точь-в-точь как бывает с
ребенком, который, стараясь объяснить очарование
игрушки, разбирает и потрошит ее.)

Очарование исчезает как дым, когда начинают искать
его причины, поэзия улетучивается. Так же исчезает смысл
любого дела, когда начинают говорить о нем больше, чем
делать. Так же точно игра имеет смысл только для ее
участников, но отнюдь не для зрителей (болельщик тоже
игрок, он играет, но играет уже в другую игру, как бы
паразитируя на настоящей игре).

Игры бывают самые разные: детские и взрослые,
мужские и женские, одиночные и общие, весенние и зимние,
дома и на улице, шумные и тихие, полезные и вредные,
спортивные, интеллектуальные и т.д. и т.п. Какие-то из
этих свойств нередко соединяются в одной игре. Но чем же
все-таки характерна игра вообще? Опять же нельзя
ответить на это исчерпывающе. Сколько ни говори, сколько
ни лезь из кожи, пытаясь объяснить все, всегда останется
нечто необъяснимое и ускользающее. Вероятно, игре
присуще прежде всего творчество, питаемое интересом,
азартом, опытом, а также и точным правилом. Из игры
выходят тотчас, как только она становится неинтересной,
другими словами, нетворческой. Но неписаные кодексы игры
не всегда позволяют это сделать, и тогда она из
наслаждения и радости мигом превращается в жестокую
муку.

На границе яви и сна

Едва новорожденное дитя научится мало-мальски есть
и дышать, у него проявляется еще одна способность —
способность к игре. Собственно, младенец испытывает в
такую пору лишь два состояния: состояние сна и состояние
игры. Что происходит в душе новорожденного? Почему он
плачет, если его пытается развлечь чужой, а если то же
самое делают отец или мать, заливается в счастливом
смехе? Бабушка и дедушка, замыкая на внуке собственный
жизненный круг, играют с ним не менее искренно, сами
забавляются не меньше и так же смеются. Одряхлев перед
смертью, старики, как говорится, “впадают в детство”,
становясь по-детски наивными. Такая наивность приходит
иной раз и раньше физической дряхлости. Оттого забавы
младенчества скрашивают заодно и закатные деньки
стариков.

Бабка, качая зыбку, поет колыбельную. Вот старуха
Читать далее...