Это цитата сообщения Деда-еу Оригинальное сообщение

Деда-еу [показать]
Флешки с кодами


1.
http://ssbing.88uu.com.cn/swf/YZSQY3.swf


[flash=500,700,http://ssbing.88uu.com.cn/swf/YZSQY3.swf]
2.
http://teacher.am89.com/users/teacher/song88/userupload/l5.swf


[flash=500,500,http://teacher.am89.com/users/teacher/song88/userupload/l5.swf]
3.
http://teacher.am89.com/users/teacher/song88/userupload/l6.swf


[flash=500,500,http://teacher.am89.com/users/teacher/song88/userupload/l6.swf]
[показать]

Это цитата сообщения Dama_Madama Оригинальное сообщение

Города, которые находятся в самых непредсказуемых и захватывающих дух местах, на самом краю света.

Манарола, Италия

---

Читать далее...

Снова дождь с утра идет,
Не переставая льет...
Давно не было таких дождей!
Этот дождь, как дивный сон,
Но тебе мешает он.
А дождь скоро не кончается!

Ах, этот дождь,
Этот теплый летний дождь!
Пусть он всегда идет,
Чтоб стояли рядом мы.
Дождь помог мне тебя найти.

Будем мы стоять втроем
Вместе с проливным дождем.
А дождь скоро не кончается!
Ах, этот дождь,
Этот теплый летний дождь.........
[400x362]

[576x432]
Вам и не снилось…
Режиссёр Илья Фрэз
Автор сценария Галина Щербакова (рассказ)

В главных ролях:
Татьяна Аксюта и Никита Михайловский

Композитор Алексей Рыбников

«Вам и не снилось…» — художественный фильм режиссёра Ильи Фрэза, экранизация повести Галины Щербаковой «Роман и Юлька». Премьера в Советском Союзе состоялась 23 марта 1981. По итогам проката 1981 года картина заняла 12 место — её посмотрело более 26 млн зрителей. В США премьера прошла в Нью-Йорке 5 марта 1982 года под названием «Love and Lies».


До повести «Роман и Юлька» Галина Щербакова написала несколько серьёзных вещей, которые никто не хотел печатать, и тогда она решила написать легкую любовную историю, потому что ей показалось, что это наверняка будет беспроигрышная тема. Идею подкинул её сын-подросток. Однажды Щербакова уехала с мужем на отдых, а когда вернулась, то узнала от своей знакомой, у которой они оставили детей, что её сын-десятиклассник полез по водосточной трубе к своей возлюбленной на шестой этаж. Оставив у неё тайное послание на балконе, он стал спускаться по этой же трубе вниз и на середине пути она развалилась, но всё обошлось без серьёзных травм. Именно этот случай и создал у Щербаковой образ — мальчик, падающий с большой высоты из-за любви. Очень быстро она написала «Роман и Юлька» и отнесла повесть в редакцию журнала «Юность». Когда прошло несколько месяцев, а повесть не печатали, Щербакова махнула на всё рукой, запечатала повесть в конверт от журнала «Америка» и отправила её на Студию имени Горького. На конверте написала «Сергею Герасимову», потому что никого другого на студии она больше не знала. И тут все завертелось с бешеной скоростью. Через три дня Щербаковой позвонила жена Герасимова Тамара Макарова и сказала, что ей повесть очень понравилась и она сделает всё возможное, чтобы фильм по ней был снят. А спустя ещё два дня Щербакова разговаривала уже с Ильёй Фрэзом.

Перед началом съёмок Щербакова не выдержала и пошла к редактору «Юности» Борису Полевому. Он, выслушав её вопросы, сказал: «Знаете, Галина, я прошел войну и меня сложно назвать трусом. Но я боюсь печатать вашу повесть. А вдруг после нее все влюбленные мальчики начнут прыгать из окон? Финал у вас уж больно мрачный…» Узнав, что дело только в финале, Галина взяла с его стола рукопись, вышла из кабинета и тут же переписала последние несколько предложений. Если в изначальном варианте давалось чёткое понятие, что Рома умирает (в последнем предложении говорилось, что Юля роняет голову Роме на грудь), то теперь вышел неоднозначный конец, который можно было трактовать по-своему (Ромка либо умирает, либо теряет сознание). Спустя два месяца, уже в разгар подготовки съёмочного процесса, повесть была опубликована.

Галина Щербакова не участвовала в кастинге, но Фрэз показывал ей все пробы, которые она потом очень долгое время хранила у себя. Лидия Федосеева-Шукшина сразу дала своё согласие на съёмки. Очень долго искали исполнителей на роли Ромки и матери Кати. На роль Ромки отсмотрели тысячи мальчиков со всей страны и только в самом конце проб, когда уже утвердили Аксюту, кто-то сообщил Фрэзу, что в Ленинграде есть мальчик Никита Михайловский, который, вполне возможно, очень даже подойдёт. Михайловскому к тому моменту только исполнилось шестнадцать лет. Он ещё учился в школе и у него не было никакого актёрского образования и опыта, кроме нескольких второплановых и эпизодических ролей в кино, и одной единственной главной роли в фильме «Дети как дети». Но на пробах он покорил всех своей естественностью и его тут же утвердили.

С матерью Кати была другая ситуация. На эту роль пробовалось множество известных актрис, в том числе для проб из Киева приезжала Ада Роговцева, но Илья Фрэз всем говорил «нет». Тогда Щербакова не выдержала и спросила его, почему он никак не может определиться с кандидатурой. В ответ Фрэз улыбнулся и сказал, что актрису уже нашёл и это Ирина Мирошниченко, но недавно она попала в аварию и поэтому носила фиксирующий воротник на шее, и Фрэз ждал, пока она поправится.

Сюжет :
Старшеклассница Катя Шевченко (Татьяна Аксюта) переезжает в новый район и в школе знакомится с одноклассником Романом Лавочкиным (Никита Михайловский), постепенно их дружба перерастает в любовь, удивительную по своей силе для взрослых, которые их окружают. Мать Кати (Ирина Мирошниченко) когда-то в юности была возлюбленной отца Романа (Альберт Филозов), и теперь мать мальчика (Лидия Федосеева-Шукшина) панически боится, что муж уйдет от неё к бывшей любимой. Она стремится всеми силами разлучить детей — переводит Романа в другую школу, запрещает им встречаться, но любовь Кати и Ромы от этого не прекращается. Тогда мать Читать далее...

[349x465]


Уильям Шекспир (англ. William Shakespeare, 23 апреля 1564, Стратфорд-на-Эйвоне — 1616, там же) — великий английский драматург, поэт и актёр эпохи Возрождения, один из самых знаменитых драматургов мира, автор по крайней мере 17 комедий, десяти исторических пьес, 11 трагедий, пяти поэм и цикла сонетов.


[543x412]

SONET 90
(Перевод С.Я.Маршака)

Then hate me when thou wilt; if ever, now;
Now, while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss:

Ah, do not, when my heart hath 'scoped this sorrow,
Come in the rearward of a conquer'd woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.

If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of fortune's might,

And other strains of woe, which now seem woe,
Compared with loss of thee will not seem so.

Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,

Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда.





[383x500]

SONET 102
(Перевод С.Я.Маршака)

My love is strengthen'd, though more weak in seeming;
I love not less, though less the show appear:
That love is merchandized whose rich esteeming
The owner's tongue doth publish every where.

Our love was new and then but in the spring
When I was wont to greet it with my lays,
As Philomel in summer's front doth sing
And stops her pipe in growth of riper days:

Not that the summer is less pleasant now
Than when her mournful hymns did hush the night,
But that wild music burthens every bough
And sweets grown common lose their dear delight.

Therefore like her I sometime hold my tongue,
Because I would not dull you with my song.

Люблю, - но реже говорю об этом,
Люблю нежней, - но не для многих глаз.
Торгует чувством тот, что перед светом
Всю душу выставляет напоказ.

Тебя встречал я песней, как приветом,
Когда любовь нова была для нас.
Так соловей гремит в полночный час
Весной, но флейту забывает летом.

Ночь не лишится прелести своей,
Когда его умолкнут излиянья.
Но музыка, звуча со всех ветвей,
Обычной став, теряет обаянье.

И я умолк подобно соловью:
Свое пропел и больше не пою.


[402x528]

SONET 137
(Перевод С.Я.Маршака)

Thou blind fool, Love, what dost thou to mine eyes,
That they behold, and see not what they see?
They know what beauty is, see where it lies,
Yet what the best is take the worst to be.

If eyes corrupt by over-partial looks
Be anchor'd in the bay where all men ride,
Why of eyes' falsehood hast thou forged hooks,
Whereto the judgment of my heart is tied?

Why should my heart think that a several plot
Which my heart knows the wide world's common place?
Or mine eyes seeing this, say this is not,
To put fair truth upon so foul a face?

In things right true my heart and eyes have erred,
And to this false plague are they now transferr'd.

Любовь слепа и нас лишает Читать далее...

[412x450]

Уильям родился в семье торговца и почтенного горожанина Джона Шекспира. Предки Шекспира в течение нескольких веков занимались хлебопашеством в окрестностях Стратфорда. 1568-69 — годы наибольшего процветания семьи, за которыми последовало медленное разорение. Около 1580 Уильяму пришлось бросить школу, которая в Стратфорде была отменной, и начать работать. Предполагают, что, оставив школу, Уильям Шекспир какое-то время в качестве подмастерья помогал отцу.

В ноябре 1582 Уильям женился на Энн Хэтеуэй. Возможно, женитьба была вынужденной: в мае следующего года родился их первый ребенок — дочь Сьюзен. В феврале 1585 на свет появилась двойня — сын Гамнета и дочь Джудит. Во второй половине 1580-х гг. Шекспир уезжает из Стратфорда. Наступают так называемые «утраченные» или «темные годы», о которых ничего неизвестно.

[432x696]

Осенью 1599 открывается театр «Глобус». Над входом — крылатые слова: «Весь мир — театр» («Totus mundis agit histrionem»). Шекспир один из его совладельцев, актер труппы и основной драматург. В год открытия «Глобуса» он пишет римскую трагедию «Юлий Цезарь» и комедию «Как вам это понравится», которые разработкой меланхолических характеров открывают путь к созданному годом позже «Гамлету». С его появлением начинается период «великих трагедий» (1601-1606). К ним принадлежат «Отелло» (1604), «Король Лир» (1605), «Макбет» (1606). Тон комедий теперь посерьезнел, а иногда становится и вовсе мрачным в таких произведениях, как «Троил и Крессида» (1601-1602), «Все хорошо, что хорошо кончается» (1603-1603), «Мера за мера» (1604).

28 марта 1603 умирает королева Елизавета I. Английский трон переходит к Якову I, сыну казненной Марии Стюарт, наследовавшему корону Шотландии. Новый король подписывает патент, по которому принимает под свое высочайшее покровительство труппу актеров лорда-камергера. Отныне они будут именоваться «слугами его величества короля». После 1606 начинается последний период шекспировского творчества, завершившийся в 1613 его отъездом в родной Стратфорд. В это время создаются трагедии на античные сюжеты («Антоний и Клеопатра», «Кориолан», «Тимон Афинский», 1607-08). За ними последовали поздние «романтические» пьесы, в числе которых «Зимняя сказка» и «Буря» (1610-12).

Причиной неожиданного прекращения столь удачной карьеры драматурга и отъезда из столицы была, по всей видимости, болезнь. В марте 1616 Уильям Шекспир составляет и подписывает завещание, которое впоследствии вызовет так много недоумений насчет его личности, авторства и станет поводом к тому, что назовут «шекспировским вопросом». Принято считать, что Шекспир умер в тот же день, что и родился — 23 апреля. Два дня спустя последовало погребение в алтаре церкви Святой Троицы на окраине Стратфорда, в метрической книге которой об этом и была сделана запись.

[579x700]

При жизни Уильяма Шекспира его произведения не были собраны. Отдельно печатались поэмы, сборник сонетов. Пьесы первоначально появлялись в так называемых «пиратских изданиях» с испорченным текстом, за которыми в виде опровержения следовало, как правило, издание, подготовленное автором. По формату эти издания носят название кварто (quarto). После смерти Шекспира усилиями его друзей-актеров Хеминга и Конделла было подготовлено первое полное издание его сочинений, включающее 36 пьес, так называемое Первое Фолио (The First Folio). Восемнадцать из них ранее вообще не печатались.


Шекспир начал с хроник — пьес о событиях национальной истории, закон которой обозначен им словом Время. Основные шекспировские хроники образуют два цикла по четыре пьесы (тетралогии). Первая — «Генрих VI» (три части) и «Ричард III». Вторая — «Ричард II» (1595), «Генрих IV» (две части; 1596-1598) и «Генрих V» (1599).

В первой тетралогии из хаоса смуты является сильная историческая личность, стремящаяся подчинить себе Судьбу и Время, — Ричард III. Сила способна обеспечить трон, но не способна удержать его, если государь нарушает законы нравственности и превращает историю в политический спектакль.

Тема второй тетралогии — становление национального государства. Хроника «Генрих IV» повествует о захвате власти Генрихом IV, родоначальником династии Ланкастеров, и о юности будущего идеального короля Генриха V. Под началом Читать далее...

[420x700]
О ЖЕНЩИНАХ И ЛЮБВИ

В любви всегда один целует, а другой лишь подставляет щеку.

Все мужчины одинаковы перед женщиной, которой они восхищаются.

Думающие женщины – это те, о которых не думают.

Если влюбишься в мужчину, нельзя выходить за него замуж – он может сделать тебя несчастной.

Есть старинная поговорка, что если человек не влюбился до сорока лет, то лучше ему не влюбляться и после.

Женщина хочет жить своей жизнью, а мужчина – своей; и каждый старается свести другого с правильного пути. Один тянет на север, другой на юг; а в результате обоим приходится сворачивать на восток, хотя оба не переносят восточного ветра.

Знатоки женщин редко склонны к оптимизму.

И в дружбе, и в любви рано или поздно наступает срок сведения счетов.

Идеальной любовью может быть только любовь по переписке. Моя переписка с Эллен Терри была вполне удавшимся романом. Ей успели надоесть пять мужей, но со мной она не соскучилась.

Как все молодые люди, вы сильно преувеличиваете разницу между той или другой молодой женщиной.

Красота через три дня становится столь же скучна, как и добродетель.

Лучше пусть женщина возмущается, чем скучает.

Любви с первого взгляда можно доверять примерно так же, как диагнозу с первого прикосновения руки.

Любовь – это грубое преувеличение различия между одним человеком и всеми остальными.

Люди без конца говорят о любви – как говорят, к примеру, о религии, – словно о чем-то самом обыкновенном. Но гораздо ближе к истине был француз, который писал, что большая страсть встречается столь же редко, как и гений.

Непостоянство женщин, в которых я был влюблен, искупалось разве что адским постоянством женщин, влюбленных в меня.

Ни один мужчина, который должен сделать что-то важное в этом мире, не имеет времени и денег на такую долгую и дорогую охоту, как охота за женщиной.

От рождения до смерти мужчина остается дитятей женщины, которому постоянно от нее что-то нужно и который никогда ей ничего не дает, разве только подержать и сохранить что-нибудь, что может пригодиться ему самому.

Первая любовь требует лишь немного глупости и много любопытства.

Танцы – перпендикулярное выражение горизонтальных желаний.

Ухаживание на бумаге – самое приятное из всех видов ухаживаний, потому что оно может длиться без конца.

Я встречался с разными женщинами и узнал все, что можно от них узнать. И это было «по любви», потому что лишних денег у меня не было.

О БРАКЕ

Брак – это союз между мужчиной, который не может спать при закрытом окне, и женщиной, которая не может спать при открытом окне.

Если бы в моральном или физическом отношении женщины были так же разборчивы, как мужчины, человеческой расе пришел бы конец.

Зависимость женщины от мужчины сводит разницу между браком и проституцией к различию между профсоюзами и неорганизованным наемным трудом; огромная разница, без сомнения, во всем, что касается порядка и удобства, но никакой разницы по существу.

Легче жить со страстной женщиной, чем со скучной. Правда, их иногда душат, но редко бросают.

Мужчина не должен жениться, пока не знает, каким он станет в будущем.

Пессимист – это человек, который живет с оптимисткой.

Своей популярностью брак обязан тому, что он сочетает наибольшее искушение с наибольшим удобством его удовлетворения.

Удовлетворение любовного чувства человечества – случайная цель брака.

Шекспир давно уже отметил, что женщине нужен один муж на воскресный день, а другой на прочие дни недели.

Овощные "пирожные"
[400x300]

Ингредиенты:
Свежие кабачки и помидоры , мука, масло растительное.
Для соуса потребуется сметана, чеснок, свежая зелень, соль.

Приготовление :
Очищенные кабачки нарезать кружочками толщиной 0,5см, обвалять в муке и обжарить на растительном масле. Небольшие помидоры также нарезать кружочками. Смешать мелко порубленную зелень и давленный чеснок, заправить сметаной и солью.
Собрать "пирожные": первый слой - кабачок, смазанный чесночным соусом, на него - кружочек помидора , смазать соусом и еще раз кабачок. Сверху снова соус и присыпать мелко нарезанной зеленью.


«Тещины языки»
[500x375]

Ингредиенты:
Баклажаны и помидоры , мука, масло растительное.
Для соуса потребуется сметана, чеснок, свежая зелень, соль.


Приготовление : баклажаны вымыть и нарезать продольно тонкими пластинками. Обжарить на растительном масле. Небольшие помидоры нарезать удлиненными дольками. Смешать мелко порубленную зелень и давленный чеснок, заправить сметаной и солью.
Собирать «тещин язык»:
баклажанную пластинку смазать чесночным соусом, на нее - дольку помидора. Завернуть баклажан так, чтобы кончик помидора выглядывал, словно язычок. Сверху присыпать зеленью.

Секрет успеха:
Баклажаны перед обжариванием необходимо присолить и выдержать минимум 30 минут (пока не отойдет темный сок).

Ингредиенты:
4 яйца, 1 стакан муки, 1 стакан сахарной пудры, масло для смазывания жаровни и крупа манная или панировочные сухари, а также свежие фрукты яблоки, груши, персики любые, которые не пустят много сока.

Приготовление:
Отделить белки от желтков. Желтки растереть с сахарной пудрой. Белки взбить в густую пену. Смешать желтки с белками, осторожно добавить муку. Все вымешать. Жаровню смазать сливочным маслом или маргарином и обсыпать манной крупой или сухарями. Крупно нарезанные фрукты выложить в центре формы горкой и залить их тестом. Выпекать 15-20 минут. Вынуть из формы и сверху присыпать сахарной пудрой.

Секреты успеха:
Белки нельзя взбивать металлической посуде.
Хорошо просыпать дно формы крупой или сухарями слоем до 0,5 см, тогда легко будет вынуть пирог.

Способ приготовления блюда:

Сначала почистим сельдь. Удалим голову, хребет и кости. Нам потребуется только мякоть этой рыбы. В случае если селёдка слишком солёная, её нужно будет предварительно вымочить в воде или молоке. Порежем мякоть рыбы на маленькие ломтики.

Далее, отварим картошку в мундире и свеклу. Когда овощи сварятся, их остудим и перетрём на тёрке крупного сечения. Картофель, конечно, сначала очистим от кожуры. Также перетрём яблоко, предварительно удалив из него сердцевину с семечками. Нарежем репчатый лук колечками.

Теперь займёмся «сборкой» салата. Именно сборкой, так как последовательность действий здесь важна.

Разделим условно все компоненты на две части, и на дно салатницы уложим половину селёдки, сверху кладём половину всей картошки, затем половину от всего яблока, свеклы, и наконец лука. Заливаем сверху половиной майонеза. Дальше, снова по второму кругу – селёдку, картошку, яблоко, свекла и лук. Сверху снова заливаем оставшимся майонезом.

В конце украсим салат нарезанной петрушкой.
[500x375]

Интересные факты о песне

Песня выпущена группой The Shocking Blue в 1969-м году на диске At Home, в хит-парады она пробилась в 1970-м, заняв первые места в Европе и Америке.

Автором песни считается гитарист группы Robbie van Leeuwen. Однако же песня (за исключением текста) является практически полной копией песни The Banjo Song трио The Big 3 (в этой группе в частности пела "Мама" Касс Эллиот, позднее ставшая участницей The Mamas and Papas). Эта песня появилась на шесть лет раньше, в 1963-м. Автором песни указан участник трио Tim Rose. В свою очередь The Banjo Song является кавером (пусть и очень далёким от оригинала) знаменитейшей американской фолковой песни Oh! Susanna (Banjo On My Knee) Стефана Фостера (написана в 1848-м году).

В песне нет слова "шизгара". Такого слова вообще не существует. Солистка Маришка Верес поёт фразу "She's got it" ("она это получила", в контексте значит нечто вроде "В ней что-то есть, она клёвая").
Факт №920

На родине группы, в Нидерландах, песня так и не попала на первое место хит-парада. После шумного успеха в США она была переиздана, но достигла только третьего места.

Знаменитое гитарное вступление из песни (тремоло на аккорде B7sus4) заимствовано из песни Pinball Wizard, известного хита из рок-оперы Tommy группы The Who.

Это первая песня группы из Нидерландов, которая попала на первое место в США.

Текст песни

A Goddess on the mountain top
Was burning like a silver flame
The summit of beauty and love
And Venus was her name

She's got it
Yeah, baby, she's got it
Well, I'm your Venus
I'm your fire, at your desire
Well, I'm your Venus
I'm your fire, at your desire

Her weapons were
Her crystal eyes
Making every man mad
Black as the dark night she was
Got what no-one else had
WoW!

She's got it
Yeah, baby, she's got it
Well, I'm your Venus,
I'm your fire, at your desire
Well, I'm your Venus,
I'm your fire, at your desire

Ah-ah-ah-ah-ah-ah-ah!
Ah-ah-ah-ah-ah-ah-ah!

She's got it
Yeah, baby, she's got it
Well, I'm your Venus,
I'm your fire, at your desire
Well, I'm your Venus,
I'm your fire, at your desire

Переводы песни
Автор: Марат Джумагазиев

Богиня с поднебесных гор
Сияет в серебре огней.
Слились в ней красота, любовь,
Венера имя ей.

Сразила, напрочь ведь сразила.
Да, я Венера, и я пламя
В твоём желанье.
Да, я Венера, и я пламя
В твоём желанье.

Её оружье дерзкость глаз,
С ног сбивает этот взгляд.
И нет спасенья для Вас,
Ведь её чар не снять.
Вау!

Сразила, напрочь ведь сразила.
Да, я Венера, и я пламя
В твоём желанье.
Да, я Венера, и я пламя
В твоём желанье.


Неизвестный автор
(Вольный перевод)

Когда нам было мало лет,
А жизнь, уже своё брала.
Мы в полночь погасили свет
И нас с тобой луна свела.
Шизгара, ах, эта Шизгара.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Скажи: - "Свои заботы прочь!"
Пусть прошлое мелькнёт в глазах.
И нашей станет эта ночь,
Как много лет тому назад.
Шизгара, ах, эта Шизгара.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Шизгара, ах, эта Шизгара.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Ну, ты же помнишь, ты же помнишь,
Как пела полночь.
Как пела полночь.
Как пела полночь.


Неизвестный автор
Шизгара (Венера)

1.С деревьев падает листва,
И с неба мелкий дождик льёт,
А ты стоишь совсем одна,
Все думаешь, что он прийдёт.

Припев:
Венера,/ о прекрасная Венера,/
Словно солнце,/ словно небо,/
О! Венера...
Словно солнце,/ словно небо,/
О! Венера...

2.Ну что же ты грустишь о том,
Что к прошлому возврата нет,
Ты не грусти, тебя такой
Ещё увидит белый свет.

Припев:
Венера,/ о прекрасная Венера,/
Словно солнце, /словно небо,/
О! Венера...
Словно солнце, словно небо,
О! Венера...

История ансамбля
Команда была основана в 1967 году гитаристом Робби ван Леувеном, ветераном известной голландской рок-группы «The Motions». Название «Shocking Blue» было навеяно словами Эрика Клэптона Electric Blue из песни "Strange Brew". Кроме ван Леувена, в группу входили барабанщик Корнелиус ван дер Бек, басист Клаше ван дер Вал и вокалист Фред де Вилде. Первый сингл группы «Lucy Brown Is Back in Town», занявший 21-е место в голландском Топ 40, был выпущен на лейбле «Pink Elephant». Однажды менеджер коллектива присутствовал на одной вечеринке, где выступала группа «Bumble Bees» с поразительной вокалисткой Маришкой Вереш, и решил, что она будет совершенным дополнением к «Shocking Blue». Робби был тут же увлечён её вокальным стилем, весьма отличающимся от других исполнителей. Маришка, наполовину венгерская цыганка, наполовину немка, часто пела со своим отцом, игравшем на скрипке в цыганском оркестре.

До приглашения в «Shocking Blue» она записала сольный сингл под названием «Topkapi» и набиралась опыта в Читать далее...

Это цитата сообщения Мечтающая_Ирина Оригинальное сообщение

САМОЕ НУЖНОЕ [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47] [236x47]  Surge Blavat

НАШЛА У Натахи

До тебя ничего не помню...
Может прошлого вовсе и не было?
Мы с тобою, как лодка с морем,
Мы с тобою, как птица с небом,
Разлучи - и конец движенью
Крыльев с облаком,
Весел с волнами,
Мы с тобою - одно волненье,
Одно счастье с двумя сердцами.
Я люблю до закрытия век,
Я люблю до открытия губ,
Ты - мой бунт и ты - мой побег
От других и обидных рук.
Приходи ко мне мой угрюмый,
У плеча твоего дышу,
Называй меня самой глупой,
Все запретное я разрешу.
Заколдуют слова надо мною,
В них загадка и моря и неба;
До тебя - ничего не помню,
До тебя - меня просто не было!


(Майя Румянцева)
[432x594]

[335x500]

Когда известный беллетрист Р., после трехдневной поездки
для отдыха в горы, возвратился ранним утром в Вену и, купив
на вокзале газету, взглянул на число, он вдруг вспомнил, что
сегодня день его рождения. Сорок первый, - быстро сообразил
он, и этот факт не обрадовал и не огорчил его. Бегло
перелистал он шелестящие страницы газеты, взял такси и
поехал к себе на квартиру. Слуга доложил ему о приходивших
в его отсутствие двух посетителях, о нескольких вызовах по
телефону и принес на подносе накопившуюся почту. Писатель
лениво просмотрел корреспонденцию, вскрыл несколько
конвертов, заинтересовавшись фамилией отправителя; письмо,
написанное незнакомым почерком и показавшееся ему слишком
объемистым, он отложил в сторону. Слуга подал чай. Удобно
усевшись в кресло, он еще раз пробежал газету, заглянул в
присланные каталоги, потом закурил сигару и взялся за
отложенное письмо.
В нем оказалось около тридцати страниц, и написано оно
было незнакомым женским почерком, торопливым и неровным, -
скорее рукопись, чем письмо. Р. невольно еще раз ощупал
конверт, не осталось ли там сопроводительной записки. Но
конверт был пуст, и на нем, так же как и на самом письме не
было ни имени, ни адреса отправителя. Странно, подумал он,
и снова взял в руки письмо. "Тебе, никогда не знавшему
меня", - с удивлением прочел он не то обращение, не то
заголовок...
К кому это относилось? К нему или к вымышленному герою?
Внезапно в нем проснулось любопытство. И он начал читать.
Мой ребенок вчера умер - три дня и три ночи боролась я со
смертью за маленькую, хрупкую жизнь; сорок часов, пока его
бедное горячее тельце металось в жару, я не отходила от его
постели. Я клала лед на его пылающий лобик, днем и ночью
держала в своих руках беспокойные маленькие ручки. На
третий день к вечеру силы изменили мне. Глаза закрывались
помимо моей воли. Три или четыре часа я проспала, сидя на
жестком стуле, а за это время смерть унесла его. Теперь он
лежит, милый, бедный мальчик, в своей узкой детской
кроватке, такой же, каким я увидела его, когда проснулась;
только глаза ему закрыли, его умные, темные глазки, сложили
ручки на белой рубашке, и четыре свечи горят высоко по
четырем углам кроватки. Я боюсь взглянуть туда, боюсь
тронуться с места, потому что пламя свечей колеблется и тени
пробегают по его личику, по сжатым губам, и тогда кажется,
что его черты оживают, и я готова поверить, что он не умер,
что он сейчас проснется и своим звонким голосом скажет мне
что-нибудь детское, ласковое. Но я знаю, он умер, я не хочу
смотреть на него, чтобы не испытать сладость надежды и
горечь разочарования. Я знаю, знаю, мой ребенок вчера умер,
- теперь у меня на свете только ты, беспечно играющий
жизнью, не подозревающий о моем существовании. Только ты,
никогда не знавший меня и которого я всегда любила.
Я зажгла пятую свечу и поставила ее на стол, за которым я
тебе пишу. Я не могу остаться одна с моим умершим ребенком
и не кричать о своем горе, а с кем же мне говорить в эту
страшную минуту, если не с тобой, ведь ты и теперь, как
всегда, для меня все! Я, может быть, не сумею ясно говорить
с тобой, может быть, ты не поймешь меня - мысли у меня
путаются, в висках стучит и все тело ломит. Кажется, у меня
жар; может быть, я тоже заболела гриппом, который теперь
крадется от дома к дому, и это было бы хорошо, потому что
тогда я пошла бы за своим ребенком и все сделалось бы само
собой. Иногда у меня темнеет в глазах, я, может быть, не
допишу даже до конца это письмо, но я соберу все свои силы,
чтобы хоть раз, только этот единственный раз, поговорить с
тобой, мой любимый, никогда не узнававший меня.
С тобой одним хочу я говорить, впервые сказать тебе все;
ты узнаешь всю мою жизнь, всегда принадлежавшею тебе, хотя
ты никогда о ней не знал. Но ты узнаешь мою тайну, только
если я умру, - чтобы тебе не пришлось отвечать мне, - только
если лихорадка, которая сейчас бросает меня то в жар, то в
холод, действительно начало конца. Если же мне суждено
жить, я разорву это письмо и буду опять молчать, как всегда
молчала. Но если ты держишь его в руках, то знай, что в нем
умершая рассказывает тебе свою жизнь, свою жизнь, которая
была твоей от ее первого до ее последнего сознательного
часа. Не бойся моих слов, - мертвая не потребует ничего, ни
любви, ни сострадания, ни утешения. Только одного хочу я от
тебя, чтобы ты поверил всему, что скажет тебе моя рвущаяся к
тебе боль. Поверь всему, только об этом одном прошу я тебя:
никто не станет лгать в час смерти своего единственного
ребенка.

[500x500]

Я поведаю тебе всю мою жизнь, которая поистине началась
лишь в тот день, когда я тебя узнала. До того дня было
что-то тусклое и смутное, куда моя память никогда уже не
заглядывала, какой-то пропыленный, затянутый паутиной
погреб, где жили люди, которых я давно выбросила из сердца.
Когда ты появился, мне было тринадцать лет, и я жила в том
же доме, где ты теперь живешь, в том самом доме, где ты
держишь в руках это письмо - это последнее дыхание моей
жизни; я жила на той же лестнице, как раз напротив дверей
твоей квартиры. Ты, наверное, уже не помнишь нас, скромную
вдову чиновника (она всегда ходила в трауре) и худенького
подростка, - мы ведь всегда держались в тени, замкнувшись в
своем скудном мещанском существовании. Ты, может быть,
никогда и не слыхал нашего имени, потому что на нашей двери
не было дощечки и никто никогда не приходил к нам и не
спрашивал нас. Да и так давно это было, пятнадцать,
шестнадцать лет тому назад, нет, ты, конечно, не помнишь
этого, любимый; но я - о, я жадно вспоминаю каждую мелочь, я
помню, словно это было сегодня, тот день, тот час, когда я
впервые услышала о тебе, в первый раз увидела тебя, и как
мне не помнить, если тогда для меня открылся мир! Позволь,
любимый, рассказать тебе все, с самого начала, подари мне
четверть часа и выслушай терпеливо ту, что с таким
долготерпением всю жизнь любила тебя.
Прежде чем ты переехал в наш дом, за твоей дверью жили
отвратительные, злые, сварливые люди. Хотя они сами были
бедны, они ненавидели бедность своих соседей, ненавидели
нас, потому что мы не хотели иметь ничего общего с ними.
Глава семьи был пьяница и колотил свою жену; мы часто
просыпались среди ночи от грохота падающих стульев и
разбитых тарелок; раз она выбежала, вся в крови,
простоволосая, на лестницу; пьяный с криком преследовал ее,
но из других квартир выскочили жильцы и пригрозили ему
полицией. Мать с самого начала избегала всякого общения с
этой четой и запретила мне разговаривать с их детьми, а они
мстили мне за это при каждом удобном случае. На улице они
кричали мне вслед всякие гадости, а однажды так закидали
меня снежками, что у меня кровь потекла по лицу. Весь дом
единодушно ненавидел этих людей, и, когда вдруг что-то
случилось, - кажется, муж попал в тюрьму за кражу и они со
своим скарбом должны были выехать, - мы все облегченно
вздохнули. Два-три дня на воротах висело объявление о сдаче
в наем, потом его сняли, и через домоуправителя быстро
разнеслась весть, что квартиру снял какой-то писатель,
одинокий, солидный господин. Тогда я в первый раз услыхала
твое имя.
Еще через два-три дня пришли маляры, штукатуры, плотники,
обойщики и принялись очищать квартиру от грязи, оставленной
ее прежними обитателями. Они стучали молотками, мыли,
выметали, скребли, но мать только радовалась и говорила, что
наконец-то кончились безобразия у соседей. Тебя самого мне
во время переезда еще не пришлось увидеть, за всеми работами
присматривал твой слуга, этот невысокий, степенный,
седовласый камердинер, смотревший на всех сверху вниз и
распоряжавшийся деловито и без шума. Он сильно импонировал
нам всем, во-первых, потому, что камердинер у нас, на
окраине, был редкостным явлением, и еще потому, что он
держался со всеми необычайно вежливо, не становясь в то же
время на равную ногу с простыми слугами и не вступая с ними
в дружеские разговоры. Моей матери он с первого же дня стал
кланяться почтительно, как даме, и даже ко мне, девчонке,
относился приветливо и серьезно. Твое имя он произносил
всегда с каким то особенным уважением, почти благоговейно, и
сразу было видно, что это не просто обычная преданность
слуги своему господину. И как я потом любила за это
славного старого Иоганна, хотя и завидовала ему, что он
всегда может быть подле тебя и служить тебе!

[280x453]

Я потому рассказываю тебе все это, любимый, все эти до
смешного мелкие пустяки, чтобы ты понял, каким образом ты
мог с самого начала приобрести такую власть над робким,
запуганным ребенком, каким была я. Еще раньше чем ты вошел
в мою жизнь, вокруг тебя уже создался какой-то нимб, ореол
богатства, необычайности и тайны; все мы, в нашем маленьком
домике на окраине, нетерпеливо ждали твоего приезда Ты ведь
знаешь, как любопытны люди, живущие в маленьком, тесном
мирке. И как разгорелось мое любопытство к тебе, когда
однажды, возвращаясь из школы, я увидела перед домом фургон
с мебелью! Большую часть тяжелых вещей носильщики уже
подняли наверх и теперь переносили отдельные, более мелкие
предметы; я остановилась у двери, чтобы все это видеть,
потому что все твои вещи чрезвычайно изумляли меня - я таких
никогда не видала - тут были индийские божки, итальянские
статуи, огромные, удивительно яркие картины, и, наконец,
появились книги в таком количестве и такие красивые, что я
глазам своим не верила. Их складывали столбиками у двери,
там слуга принимал их и каждую заботливо обмахивал метелкой.
Сгорая от любопытства, бродила я вокруг все растущей груды;
слуга не отгонял меня, но и не поощрял, поэтому я не посмела
прикоснуться ни к одной книге, хотя мне очень хотелось
потрогать мягкую кожу на переплетах. Я только робко
рассматривала сбоку заголовки - тут были французские,
английские книги, а некоторые на совершенно непонятных
языках. Я часами могла бы любоваться ими, но мать позвала
меня в дом.
И вот, еще не зная тебя, я весь вечер думала о тебе. У
меня самой был только десяток дешевых книжек в истрепанных
бумажных переплетах, которые я все очень любила и постоянно
перечитывала. Меня страшно занимала мысль, каким же должен
быть человек, который прочел столько прекрасных книг, знает
столько языков, который так богат и в то же время так
образован. Мне казалось, что таким ученым может быть только
какое-нибудь сверхъестественное существо. Я пыталась
мысленно нарисовать твой портрет; я воображала тебя
стариком, в очках и с длинной белой бородой, похожим на
нашего учителя географии, только гораздо добрее, красивее и
мягче. Не знаю почему, но даже когда ты еще представлялся
мне стариком, я уже была уверена, что ты должен быть красив.
Тогда, в ту ночь, еще не зная тебя, я в первый раз видела
тебя во сне.
На следующий день ты переехал, но сколько я ни
подглядывала, мне не удалось посмотреть на тебя, и это еще
больше возбудило мое любопытство. Наконец, на третий день,
я увидела тебя, и как же я была поражена, когда ты оказался
совсем другим, ничуть не похожим на образ "боженьки",
созданный моим детским воображением. Я грезила о
добродушном старце в очках, и вот явился ты - ты, точно
такой, как сегодня, ты, не меняющийся, на ком годы не
оставляют следов! На тебе был восхитительный
светло-коричневый спортивный костюм, и ты своей удивительно
легкой, юношеской походкой, прыгая через две ступеньки,
поднимался по лестнице. Шляпу ты держал в руке, и я с
неописуемым изумлением увидела твое юное оживленное лицо и
светлые волосы. Уверяю тебя - я прямо испугалась, до того
меня потрясло, что ты такой молодой, красивый, такой
стройный и изящный. И разве не странно: в этот первый миг
я сразу ясно ощутила то, что и меня и всех других всегда так
поражало в тебе, - твою двойственность: ты - пылкий,
легкомысленный, увлекающийся игрой и приключениями юноша и в
то же время в своем творчестве неумолимо строгий, верный
долгу, бесконечно начитанный и образованный человек. Я
безотчетно поняла, как понимали все, что ты живешь двойной
жизнью своей яркой, пестрой стороной она обращена к внешнему
миру, а другую, темную, знаешь только ты один; это
глубочайшее раздвоение, эту тайну твоего бытия я,
тринадцатилетняя девочка, завороженная тобой, ощутила с
первого взгляда.
[371x640]

Понимаешь ли ты теперь, любимый, каким чудом, какой
заманчивой загадкой стал ты для меня, полуребенка! Человек,
перед которым преклонялись, потому что он писал книги,
потому что он был знаменит в чуждом мне большом мире, вдруг
оказался молодым, юношески-веселым двадцатипятилетним
щеголем! Нужно ли говорить о том, что с этого дня в нашем
доме, во всем моем скудном детском мирке меня ничто больше
не занимало, кроме тебя, что я со всей настойчивостью, со
всем цепким упорством тринадцатилетней девочки думала только
о тебе, о твоей жизни. Я изучала тебя, изучала твои
привычки, приходивших к тебе людей, и все это не только не
утоляло моего любопытства, но еще усиливало его, потому что
двойственность твоя отчетливо отражалась в разнородности
твоих посетителей. Приходили молодые люди, твои приятели, с
которыми ты смеялся и шутил; приходили оборванные студенты;
а то подъезжали в автомобилях дамы; однажды явился директор
оперного театра, знаменитый дирижер, которого я только
издали видела с дирижерской палочкой в руках; бывали
молоденькие девушки, еще ходившие в коммерческую школу,
которые смущались и спешили поскорее юркнуть в дверь, -
вообще много, очень много женщин. Я особенно над этим не
задумывалась, даже после того, как однажды утром,
отправляясь в школу, увидела уходившую от тебя даму под
густой вуалью. Мне ведь было только тринадцать лет, и я не
знала, что страстное любопытство, с которым я подкарауливала
и подстерегала тебя, уже означало любовь.
Но я знаю, любимый, совершенно точно день и час, когда я
всей душой и навек отдалась тебе. Возвратившись с прогулки,
я и моя школьная подруга, болтая, стояли у подъезда. В это
время подъехал автомобиль, и не успел он остановиться, как
ты, со свойственной тебе быстротой и гибкостью движений,
которые и сейчас еще пленяют меня, соскочил с подножки.
Невольно я бросилась к двери, чтобы открыть ее для тебя, и
мы чуть не столкнулись. Ты взглянул на меня теплым, мягким,
обволакивающим взглядом и ласково улыбнулся мне - да, именно
ласково улыбнулся мне и негромко сказал дружеским тоном:
"Большое спасибо, фройлейн".
Вот и все, любимый; но с той самой минуты, как я
почувствовала на себе твой мягкий, ласковый взгляд, я была
твоя. Позже, и даже очень скоро, я узнала, что ты даришь
этот обнимающий, зовущий, обволакивающий и в то же время
раздевающий взгляд, взгляд прирожденного соблазнителя,
каждой женщине, которая проходит мимо тебя, каждой
продавщице в лавке, каждой горничной, которая открывает тебе
дверь, - узнала, что этот взгляд не зависит от твоей воли и
не выражает никаких чувств, а лишь неизменно сам собой
становится теплым и ласковым, когда ты обращаешь его на
женщин. Но я, тринадцатилетний ребенок, этого не
подозревала, - меня точно огнем опалило. Я думала, что эта
ласка только для меня, для меня одной, и в этот миг во мне,
подростке, проснулась женщина, и она навек стала твоей.
- Кто это? - спросила меня подруга. Я не могла ей сразу
ответить. Я не могла заставить себя произнести твое имя: в
этот миг оно уже стало для меня священным, стало моей
тайной. - Просто один из жильцов нашего дома, - неловко
пробормотала я. - Почему же ты так покраснела? - с детской
жестокостью злорадно засмеялась подруга. И потому что она,
издеваясь надо мной, коснулась моей тайны, кровь еще горячее
прилила к моим щекам. От смущения я ответила грубостью и
крикнула: - Дура набитая! - Я готова была ее заду шить, но
она захохотала еще громче и насмешливее; наконец, слезы
бессильного гнева выступили у меня на глазах. Я повернулась
к ней спиной и убежала наверх.
С этого мгновения я полюбила тебя. Я знаю, женщины часто
говорили тебе, своему баловню, эти слова. Но поверь мне,
никто не любил тебя с такой рабской преданностью, с таким
самоотвержением, как то существо, которым я была и которым
навсегда осталась для тебя, потому что ничто на свете не
может сравниться с потаенной любовью ребенка, такой
непритязательной, беззаветной, такой покорной, настороженной
и пылкой, какой никогда не бывает требовательная и - пусть
бессознательно - домогающаяся взаимности любовь взрослой
женщины. Только одинокие дети могут всецело затаить в себе
свою страсть, другие выбалтывают свое чувство подругам,
притупляют его признаниями, - они часто слышали и читали о
любви и знают, что она неизбежный удел всех людей. Они
тешатся ею, как игрушкой, хвастают ею, как мальчишки своей
первой выкуренной папиросой. Но я - у меня не было никого,
кому бы я могла довериться, никто не наставлял и не
предостерегал меня, я была неопытна и наивна; я ринулась в
свою судьбу, как в пропасть. Все, что во мне бродило, все,
что зрело, я поверяла только тебе, только образу моих грез;
отец мой давно умер, от матери, с ее постоянной
озабоченностью бедной вдовы, живущей на пенсию, я была
далека, легкомысленные школьные подруги отталкивали меня,
потому что они беспечно играли тем, что было для меня высшей
страстью, - и все то, что обычно дробится Читать далее...

И все же: я весь день только и делала, что ждала тебя,
подглядывала за тобою. В нашей двери был круглый, в медной
оправе, глазок, сквозь который можно было видеть твою дверь.
Это отверстие - нет, не смейся, любимый, даже теперь, даже
теперь я не стыжусь проведенных возле него часов! - было
моим окном в мир; там, в ледяной прихожей, боясь, как бы не
догадалась мать, я просиживала в засаде, с книгой в руках,
целые вечера. Я была словно натянутая струна, начинавшая
дрожать при твоем приближении. Я никогда не оставляла тебя;
неотступно, с напряженным вниманием следила за тобой, но для
тебя это было так же незаметно, как напряжение пружины
часов, которые ты носишь в кармане и которые во мраке
терпеливо отсчитывают и отмеряют твои дни и сопровождают
тебя на твоих путях неслышным биением сердца, а ты лишь в
одну из миллионов отстукиваемых ими секунд бросаешь на них
беглый взгляд. Я знала о тебе все, знала все твои привычки,
все твои галстуки, все костюмы; я знала и скоро научилась
различать всех твоих знакомых, я делила их на тех, кто мне
нравился, и на тех, кого ненавидела; с тринадцати до
шестнадцати лет и жила только тобой. Ах, сколько я делала
глупостей! Я целовала ручку двери, к которой прикасалась
твоя рука, я подобрала окурок сигары, который ты бросил,
прежде чем войти к себе, и он был для меня священен, потому
что к нему прикасались твои губы. По вечерам я сотни раз
под каким-нибудь предлогом выбегала на улицу, чтобы
посмотреть, в какой комнате горит у тебя свет, и сильнее
ощутить твое незримое присутствие. А во время твоих
отлучек, - у меня сердце сжималось от страха каждый раз,
когда я видела славного Иоганна спускающимся вниз с твоим
желтым чемоданом, - моя жизнь на долгие недели замирала и
теряла всякий смысл. Угрюмая, скучающая, злая, слонялась я
по дому, в вечном страхе, как бы мать по моим заплаканным
глазам не заметила моего отчаяния.
Я знаю, все, что я тебе рассказываю, - смешные ребячливые
выходки. Мне следовало бы стыдиться их, но я не стыжусь,
потому что никогда моя любовь к тебе не была чище и
пламеннее, чем в то далекое время детских восторгов. Целыми
часами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе, как я
тогда жила тобой, почти не знавшим моего лица, потому что
при встречах на лестнице я, страшась твоего обжигающего
взгляда, опускала голову и мчалась мимо, словно человек,
бросающийся в воду, чтобы спастись от огня Целыми часами,
целыми днями могла бы я рассказывать тебе о тех давно
забытых тобой годах, могла бы развернуть перед тобой полный
календарь твоей жизни; но я не хочу докучать тебе, не хочу
тебя мучить. Я только еще расскажу тебе о самом радостном
событии моего детства, и, прошу тебя, не смейся надо мной,
потому что как оно ни ничтожно - для меня, ребенка, это было
бесконечным счастьем. Случилось это, вероятно, в один из
воскресных дней; ты был в отъезде, и твой слуга втаскивал
через открытую дверь квартиры только что выколоченные им
тяжелые ковры. Старику было трудно, и я, внезапно
расхрабрившись, подошла к нему и спросила, не могу ли я ему
помочь? Он удивился, но не отверг мою помощь, и таким
образом я увидела - если бы только я могла выразить, с каким
почтением, с каким благоговейным трепетом! - увидела
внутренность твоей квартиры, твой мир, твой письменный стол,
за которым ты работал, на нем цветы в синей хрустальной
вазе, твои шкафы, картины, книги. Я успела лишь бросить
украдкой беглый взгляд на твою жизнь, потому что верный
Иоганн, конечно, не позволил бы мне присмотреться ближе, но
этим одним- единственным взглядом я впитала в себя всю
атмосферу твоей квартиры, и это дало обильную пищу моим
бесконечным грезам о тебе во сне и наяву.
Это событие, этот краткий миг был счастливейшим в моем
детстве. Я хотела рассказать тебе о нем для того, чтобы ты,
не знающий меня, наконец почувствовал, как человеческая
жизнь горела и сгорала подле тебя. Об этом событии я хотела
рассказать тебе и еще о другом, ужаснейшем, которое, увы,
последовало очень скоро за первым. Как я тебе уже говорила,
я ради тебя забыла обо всем, не замечала матери и ни на кого
и ни на что не обращала внимания. Я проглядела, что один
пожилой господин, купец из Инсбрука, дальний свойственник
матери, начал часто бывать и засиживаться у нас; я даже
радовалась этому, потому что он иногда водил маму в театр и
я, оставшись одна, могла без помехи думать о тебе,
подстерегать тебя, а это было моим высшим, моим единственным
счастьем. И вот однажды мать с некоторой торжественностью
позвала меня в свою комнату и сказала, что ей нужно серьезно
поговорить со мной. Я побледнела, у меня сильно забилось
сердце, - уж не возникло ли у нее подозрение, не догадалась
ли она о чем-нибудь? Моя первая мысль была о тебе, о тайне,
связывавшей меня с миром. Но мать сама казалась смущенной;
она нежно поцеловала меня (чего никогда не делала) раз и
другой, посадила меня рядом с собой на диван и начала,
запинаясь и краснея, рассказывать, что ее Читать далее...

В этот последний день я с полной ясностью поняла, что не
могу жить вдали от тебя. В тебе одном я видела свое
спасение. Что я тогда думала и могла ли вообще в эти часы
отчаяния разумно рассуждать, этого я никогда не узнаю, но
вдруг - мать куда-то отлучилась - я вскочила и как была, в
школьном платьице, пошла к тебе. Нет, я не шла, какая-то
неодолимая сила толкала меня к твоей двери; я вся дрожала и
с трудом передвигала одеревеневшие ноги. Я была готова - я
и сама не знала точно, чего я хотела - упасть к твоим ногам,
молить тебя оставить меня у себя, как служанку, как рабыню!
Боюсь, что ты посмеешься над одержимостью пятнадцатилетней
девочки; но, любимый, ты не стал бы смеяться, если бы знал,
как я стояла тогда на холодной площадке, скованная страхом,
и все же, подчиняясь какой-то неведомой силе, заставила мою
дрожащую руку, словно отрывая ее от тела, подняться и после
короткой жестокой борьбы, продолжавшейся целую вечность,
нажать пальцем кнопку звонка. Я по сей день слышу резкий,
пронзительный звон и сменившую его тишину, когда вся кровь
во мне застыла, когда сердце мое перестало биться и только
прислушивалось, не идешь ли ты.
Но ты не вышел. Не вышел никто. Очевидно, тебя не было
дома, а Иоганн тоже ушел за какими-нибудь покупками. И вот
я побрела, унося в ушах мертвый отзвук звонка, назад в нашу
разоренную, опустошенную квартиру и в изнеможении упала на
какой-то тюк. От пройденных мною четырех шагов я устала
больше, чем если бы несколько часов ходила по глубокому
снегу. Но, невзирая ни на что, во мне ярче и ярче
разгоралась решимость увидеть тебя, поговорить с тобой,
прежде чем меня увезут. Клянусь тебе, ничего другого у меня
и в мыслях не было, я еще ни о чем не знала именно потому,
что ни о чем, кроме тебя, не думала; я хотела только увидеть
тебя, еще раз увидеть, почувствовать твою близость. Всю
ночь, всю эту долгую, ужасную ночь я прождала тебя, любимый.
Как только мать легла в постель и заснула, я проскользнула в
прихожую и стала прислушиваться, не идешь ли ты. Я прождала
всю ночь, все ледяную январскую ночь. Я устала, все тело
ломило, и не было даже стула, чтобы присесть; тогда я легла
прямо на холодный пол, где сильно дуло из-под двери. В
одном лишь тоненьком платье лежала я на жестком голом полу -
я даже не завернулась в одеяло, я боялась, что, согревшись,
усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, я судорожно
поджимала ноги, руки тряслись; приходилось то и дело
вставать, чтобы хоть немного согреться, так холодно было в
этом ужасном темном углу. Но я все ждала, ждала тебя, как
свою судьбу.
Наконец, - вероятно, было уже около двух или трех часов,
- я услышала, как хлопнула внизу входная дверь, и затем на
лестнице раздались шаги. В тот же миг я перестала ощущать
холод, меня обдало жаром, я тихонько отворила дверь, готовая
броситься к тебе навстречу, упасть к твоим ногам... Ах, я
даже не знаю, что бы я, глупое дитя, сделала тогда. Шаги
приблизились, показался огонек свечи. Дрожа, держалась я за
ручку двери. Ты это или кто-нибудь другой?
Да, это был ты, любимый, но ты был не один. Я услышала
нервный приглушенный смех, шуршанье шелкового платья и твой
тихий голос - ты возвращался домой с какой то женщиной...
Как я пережила ту ночь, не знаю. Утром, в восемь часов,
меня ввезли в Инсбрук; у меня больше не было сил
сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер - теперь я буду опять одна,
если мне суждено еще жить. Завтра придут чужие, одетые в
черное, развязные люди, принесут с собой гроб, положат в
него моего ребенка, мое бедное, мое единственное дитя.
Может быть, придут друзья и принесут венки, но что значат
цветы возле гроба? Меня станут утешать, говорить мне
какие-то слова, слова, слова; но чем это мне поможет? Я
знаю, что все равно останусь опять одна. А ведь нет ничего
более ужасного, чем одиночество среди людей. Я узнала это
тогда, в те бесконечные два года, проведенные в Инсбруке, от
шестнадцати до восемнадцати лет, когда я, словно пленница,
словно отверженная, жила в своей семье. Отчим, человек
очень спокойный, скупой на слова, хорошо относился ко мне;
мать, словно стараясь загладить какую-то нечаянную вину
передо мной, исполняла все мои желания; молодые люди
домогались моего расположения, но я отталкивала всех с
каким-то страстным упорством. Я не хотела быть счастливой,
не хотела быть довольной - вдали от тебя. Я нарочно
замыкалась в мрачном мире самоистязания и одиночества.
Новых платьев, которые мне покупали, я не надевала; я
отказывалась посещать концерты и театры, принимать участие в
пикниках. Я почти не выходила из дому - поверишь ли ты,
любимый, что я едва знаю десяток улиц этого маленького
городка, где прожила целых два года? Я горевала и хотела
горевать, я опьяняла себя каждой каплей горечи, которой
могла усугубить мое неутешное горе - не видеть тебя. И,
кроме того, я не хотела, чтобы меня отвлекали от моей
страсти, хотела жить только тобой. Я сидела дома одна,
целыми Читать далее...

Только тобой жила я то время. Я покупала все твои книги;
когда твое имя упоминалось в газете, это было для меня
праздником. Поверишь ли ты, я знаю наизусть все твои книги,
так часто я их перечитывала. Если бы меня разбудили ночью и
прочли мне наугад выхваченную строку, я могла бы еще теперь,
через тринадцать лет, продолжить ее без запинки; каждое твое
слово было для меня как евангелие, как молитва. Весь мир
существовал только в его связи с тобой; я читала в венских
газетах о концертах, о премьерах с одной лишь мыслью, какие
из них могут привлечь тебя, а когда наступал вечер, я издали
сопровождала тебя: вот ты входишь в зал, вот садишься на
свое место. Тысячи раз представляла я себе это, потому что
один-единственный раз видела тебя в концерте.
Но к чему рассказывать обо всем этом, об исступленном,
трагически бесцельном самоистязании одинокого ребенка, зачем
это рассказывать тому, кто никогда ни о чем не подозревал,
никогда ни о чем не догадывался? Впрочем, была ли я тогда
еще ребенком? Мне исполнилось семнадцать, восемнадцать лет,
- на меня начали оглядываться на улице молодые люди, но это
только сердило меня. Любовь, или только игра в любовь к
кому-нибудь, кроме тебя, была для меня немыслима,
невозможна, одно уж поползновение на это я сочла бы за
измену. Моя страсть к тебе оставалась неизменной, но с
окончанием детства, с пробуждением чувств она стала более
пламенной, более женственной и земной. И то, чего не
понимала девочка, которая, повинуясь безотчетному порыву,
позвонила у твоей двери, стало теперь моей единственной
мыслью: подарить себя, отдаться тебе.
Окружающие считали меня робкой, называли дикаркой, ибо я,
стиснув зубы, хранила свою тайну. Но во мне зрела железная
решимость. Все мои мысли и стремления были направлены на
одно: назад в Вену, назад к тебе. И я добилась своего,
каким бессмысленным и непонятным ни казалось всем мое
поведение. Отчим был состоятельный человек и смотрел на
меня как на свою дочь. Но я с ожесточением настаивала на
том, что хочу сама зарабатывать на жизнь, и, наконец, мне
удалось уехать в Вену и поступить к одному родственнику в
его магазин готового платья.
Нужно ли говорить тебе, куда лежал мой первый путь, когда
в туманный осенний вечер - наконец-то, наконец! - я
очутилась в Вене? Оставив чемоданы на вокзале, я вскочила в
трамвай, - мне казалось, что он ползет, каждая остановка
выводила меня из себя, - и бросилась к нашему старому дому.
В твоих окнах был свет, сердце пело у меня в груди. Лишь
теперь ожил для меня город, встретивший меня так холодно и
оглушивший бессмысленным шумом, лишь теперь ожила я сама,
ощущая твою близость, тебя, мою немеркнущую мечту. Я ведь
не сознавала, что равно чужда тебе вдали, за горами, долами
и реками, и теперь, когда только тонкое освещенное стекло в
твоем окне отделяло тебя от моего сияющего взгляда. Я все
стояла и смотрела вверх; там был свет, родной дом, ты, весь
мой мир. Два года я мечтала об этом часе, и вот он был мне
дарован. Я простояла под твоими окнами весь долгий, теплый,
мглистый вечер, пока не погас свет. Тогда лишь отправилась
я искать свое новое жилье.
Каждый вечер простаивала я так под твоими окнами. До
шести я была занята в магазине, занята тяжелой,
изнурительной работой; но я радовалась этой беспокойной
суете, потому что она отвлекала меня от мучительного
беспокойства во мне самой. И как только железные ставни с
грохотом опускались за мной, я бежала к твоему дому.
Увидеть тебя, встретиться с тобой было моим единственным
желанием; еще хоть раз, издали, охватить взглядом твое лицо!
Прошло около недели, и, наконец, я встретила тебя, встретила
нечаянно, когда никак этого не ожидала. Я стояла перед
домом и смотрела на твои окна, и в эту минуту ты пересек
улицу. И вдруг я опять стала тринадцатилетним ребенком - я
почувствовала, как кровь прихлынула к моим щекам, и
невольно, вопреки страстному желанию ощутить на себе твой
взгляд, я опустила голову и стрелой промчалась мимо тебя.
Потом я устыдилась этого малодушного бегства, - я ведь была
уже не школьница и хорошо понимала, чего хочу: я искала
встречи с тобой, я хотела, чтобы, после долгих сумеречных
лет тоски по тебе, ты меня узнал, хотела, чтобы ты заметил
меня, полюбил.
Но ты долго не замечал меня, хотя я каждый вечер,
невзирая на метель и резкий, пронизывающий венский ветер,
простаивала на твоей улице. Иногда я целыми часами ждала
напрасно, иногда ты выходил, наконец, из дому в
сопровождении приятелей, и два раза я видела тебя с
женщинами; и тут я почувствовала, что я уже не девочка,
угадала какую-то новизну, перемену в моей любви к тебе по
внезапной острой боли, разрывающей мне сердце, стоило мне
увидеть чужую женщину, так уверенно идущей рука об руку с
тобой. Это не было неожиданностью для меня: я ведь с малых
лет знала, что у тебя постоянно бывают женщины, но теперь
это причиняло мне физическую боль, и я с завистливой
неприязнью смотрела на эту очевидную, тесную Читать далее...