Фотографии И_дождь_смывает_все_следы : Дождь похож на меня

Она улетела, синица в руках...
И вряд ли она к нам обратно вернется,
Ведь мы не давали летать в небесах,
Боялись, что вдруг упадет, разобъется.
Ладонями крылья бессильные сжав,
Мы думали, будет всегда она с нами,
Ее не спросив, ничего не сказав,
Ее привязали мы к клетке цепями.
Мы думали, счастье приносит она,
И знать не хотели, как ночью ей спится,
Мы думали, не улетит никогда...
Не знали, что небо ночами ей снится...
Она улетела, не поняли мы,
В сплетеньи решеток не видели боли,
Она умирала, как вянут цветы...
Хотела сбежать от своей тяжкой доли...
Однажды по клетке металась она,
Кричала, молила, просила свободы,
И мы ее взяли на руки тогда...
В глазах отражались небесные своды...
Она улетела, синица в руках...
Держали ее, но уже было поздно...
Она будет вечно летать в небесах,
Уже не на наших, теперь небо грозно...

Н.Пыльнева

По встречной полосе, босая, тихо шла,
Избитая плетьми, растерзанная ложью
Прекрасная любовь.…Свой крест она несла
Она была мертва, и шла в обитель божью…

А вдоль дорог ряды бесчисленных машин
Ей уступали путь, увидев взгляд страданий,
И не было среди глухой толпы мужчин
Которые смогли бы кинуть в неё камень…

По встречной полосе.… В крови и синяках…
Затравленная шла она разбитым словом,
И на её пустых, протянутых руках
Лежала тенью боль покинутого дома…

На голове венок, забрызганный в крови
В ступнях забитый гвоздь – жестокая расплата
И если кто-то вдруг ей прокричит « живи!»
Она не оживет…Она уже распята…

И если в новый день окрасится заря
И в лицах янтарём расплавит лучик солнце….
Нет, не вернешь её….она теперь ничья
И на протяжный стон, она не обернется….

Свой век, среди слепых и глупых отжила…..
Перекосившись вдруг коряво и нескладно,
По встречной полосе, босая тихо шла
Прекрасная любовь…..распятая нещадно

Кружит ветер осенний вальс,
Стая птиц унеслась на юг,
Мне твоих не хватает глаз,
Мне твоих не хватает рук.

Ночи стали ещё длинней
И октябрь шелестит листвой.
Я люблю с каждым днём сильней,
Я быть рядом хочу с тобой.

С неба гром, как обрывки фраз
Из далёких, волшебных снов;
Мне твоих не хватает глаз,
Мне твоих не хватает слов.

На асфальте следы дождя,
Облетели давно кусты;
Я люблю одного тебя,
Мне по-прежнему нужен ты.

Эта осень поёт для нас
Под оркестр водосточных труб,
Мне твоих не хватает глаз,
Мне твоих не хватает губ...

Отпусти..Прогони..Мне самой не уйти, не разрушить
Этот карточный дом, что сложился на мокром песке,
Отпусти из сердечных оков покаянную душу
И любовные письма надёжно укрой в тайнике.

Отвори мне окно - я зажмурюсь от яркого света,
Неуверенно сделаю шаг, по карнизу скользя,
А потом - улечу, не дождавшись прямого ответа
И ненужную здесь драгоценность с собой унося..

Проще жить одному, без смущённых и нежных признаний,
Милый карточный дом - я пустила его "под топор".
Ты картинкой-валетом останешься в воспоминаньях,
На обломках тюрьмы, что любовью звалась до сих пор.

Видно, время пришло, и конец наваждениям этим -
Будто царь македонский, рублю я мечом по узлу,
Лишь останутся в клетке бессильно поникшие сети,
Словно мёртвые змеи на скользком холодном полу.

Долгожданна свобода, но вырвано сердце с корнями.
Под осенним дождём "в никуда" так легко забрести,
С каждым мигом всё дальше - тоску измеряю шагами,
И шуршит мне листва:"Отпусти..Отпусти..Отпусти.."

Всего лишь дождь, всего лишь стук,
всего лишь капли по бетону,
Он и не враг мне, и не друг -
он просто дождь...и в нем не тонут
Мое отчаянье и грусть,
и целый ворох дум тревожных...
Я заучила наизусть
дождливых нот мотив несложный.
Я жизнь нелегкую свою,
к зонту прижавшись лбом горячим,
Опять поведаю дождю...
глотая слезы по-ребячьи.
Он одиночества гонец,
приходит погрустить со мною,
Как заблудившийся беглец
спешит ко мне осеннею порою.

Дневная стихнет суета,
вновь дождь в окне бормочет вздор…
Со мной всё чаще пустота,
и этот дождь, как приговор…

Люблю тебя. Люблю тебя.
Но что тебе любовь моя?
Не знаешь ты моей беды,
Не знаешь ты, как одинока я.

Люблю тебя. Люблю тебя.
Поверь навек моим словам.
Люблю тебя... но не судьба -
С тобой вдвоём не по дороге нам.

Уж так случилось всё. Я невиновна.
И вот теперь я от себя бегу.
Прости, любовь моя, прощай навек -
Сама с тобою я расстаться не смогу.

Люблю тебя. Люблю тебя.
Вся боль моя - в слезах моих.
Любовь потом придёт в твой дом.
Будь счастлив, милый, ты за нас двоих.

Люблю тебя... Люблю тебя...
Пройдут года, уйдёт беда...
Но ту любовь я вспомню вновь
И вновь ей грустно улыбнусь тогда.

Уж так случилось всё. Я невиновна.
И вот теперь я от себя бегу.
Прости, любовь моя, прощай навек -
Сама с тобою я расстаться не смогу/

( Андрей Дементьев - Арно Бабаджанян)
[450x450]

Это цитата сообщения любшил Оригинальное сообщение

Делаем  букет из кленовых  листьев. Решила поделиться и с вами как и что делать: вдруг кто-нибудь еще захочет порадовать своих близких или знакомых таким букетиком...



[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]

 

[показать]

 

[500x375]
Большая голубая дыра (Great Blue Hole), Белиз
Lighthouse Reef System, это образование находится на расстоянии 60 километров от Белиза. Почти идеально круглое отверстие диаметром 400 метров является самым желанным для всех дайверов планеты. Внутри него глубина достигает 145 метров в глубину, и на стенках этого естественного колодца водится большое количество морских организмов/ Из-за большого перепада глубины цвет воды в этом месте резко отличается от окружающей поверхности.

[500x333]
Врата Ада, Узбекистан
Такое название дали местные жители, живущие в городке Дарваз неподалеку. Образовалась эти «Врата» следующим образом. Геологи в поисках запасов природного газа вели на этом месте разведочные работы, и случайно нашли огромную пещеру, наполненную горючим газом. Эта полость настолько велика, что в нее
провалилось все буровое оборудование, а изыскания были свернуты. Чтобы избежать опасной утечки газа, его решено было сжечь. И вот, газ горит уже 35 лет, и конца этому костру не видно...

[426x500]
Дорога гигантов (Giants Causeway), Ирландия
Территория,покрытая 40 тысячами базальтовых колонн правильной формы, образовалась в результате древнейшего извержения вулкана. расположена она на северо-востоке Северной Ирландии, большинство колонн шестиугольные, но есть колонны с 4, 5, 7 и 8 гранями. Самая высокая из них в высоту достигает 12 метров, а толщина застывшей лавы вокруг — до 28 метров. В 2005 году по опросам издания Times, Дорога гигантов была названа четвертым чудом света на территории Великобритании (или, скорее, четвертым чудом Великобритании)

[374x500]
Каменные волны (The Wave), США
Зрелище, состоящее из громадных «зализанных» массивов красного камня на границе между штатами Аризона и Юта. Камень на самом деле представляет собой песок, который за 190 миллионов лет слежался и превратился в камнеподобный монолит. Это место не очень известно среди туристов, потому что добраться туда можно только пешком, идти надо более 5 километров, а доступ строго регулируется, чтобы не разнесли по камешкам.

[375x500]
Каньон Антилопы (Antelope Canyon), США
Самыйпопулярный и известный каньон на юго-западе США, в пустыне Навахо, штатАризона. Состоит из двух секций, которые называются Верхний и Нижний Каньон, или “The Crack” и “The Corkscrew”. Индейцы навахо называют каньон «bighanilini», что означает просто «место, где вода пробила путь в камне». Для Нижнего Каньона также есть свое название — «Hasdestwazi» («каменные своды»).

[421x500]

Эта женщина прожила, по современным меркам, совсем немного - 41 год. Наверное, будь у нее другой характер, ее биографию знали бы только коллекционеры старинных афиш. Но она всегда любила напустить туману относительно первых лет своей жизни и могла заинтриговать любого.
Имидж - ничто? Ошибаетесь! Имидж - все!

[620x420]

Ее сценический псевдоним Мата Хари - от малайского mata (глаз) и hari (день). Ее родители - японский принц и баронесса...

ДЕТСТВО: ДЕВОЧКА С НЕУЕМНОЙ ФАНТАЗИЕЙ
7 августа 1876 года в семье владельца шляпного магазина Адама Зелле родилась дочь, которую назвали Маргарет Гертрудой. Когда Маргарет Гертруда подросла, ее отправили в самую лучшую частную школу, где учились отпрыски местной знати.
Чтобы как-то выделиться среди ровесников, Маргарет начинает придумывать различные истории (именно тогда почтенный Адам впервые примеряет костюм японского принца, а его супруга Антц ван дер Мелен становится баронессой).
Маргарет Гертруда, без сомнения, представляла собой интересный случай для... психоаналитика - фантазии и реальность в ее историях так тесно переплетались, что почти невозможно было отделить одно от другого. Родители уже не в состоянии с ней справиться - они отправляют ее в Гаагу под присмотр дяди, известного своей строгостью.

ЮНОСТЬ: БРАК - ЭТО СВОБОДА
"Фантазерка и выдумщица" Маргарет Гертруда обладала недюжинной смекалкой. Очень скоро она поняла, что единственный способ избавиться от родственной опеки - замужество.
Казалось бы, такая "романтичная" особа должна терпеливо ждать принца на белом коне, но Маргарет Зелле поступает иначе: девушка покупает газеты с брачными объявлениями и методично ищет устраивающие ее варианты.
Наконец она натыкается на объявление некоего Рудольфа Кэмпбелла Маклеода, офицера из голландской Восточной Индии, приехавшего в отпуск на родину. Фройляйн Зелле пишет ему письмо. Маклеод отвечает, они встречаются, и Маргарет выходит замуж. Муж - почти на 20 лет ее старше, выходец из старинного шотландского рода.

ВСЕХ СБЕЖАВШИХ ЖЕН ТЯНЕТ В ПАРИЖ
Супруги отбывают на место службы Рудольфа Маклеода. Через полтора года у Маргарет рождается сын, а еще через некоторое время - дочь. Рудольф Маклеод безумно ревнует жену, между супругами вспыхивают постоянные ссоры.
Неожиданно умирает сын, отравленный местной нянькой. Маргарет Гертруда подает на развод. По решению суда дочь остается с отцом. Отчаявшаяся женщина пытается выкрасть дочь, но попытка не дает результата.
Оставшись без материальной поддержки мужа, миссис Маклеод уезжает в Гаагу и некоторое время живет с родителями. Но размеренная жизнь быстро ей наскучивает, и Маргарет отправляется в Париж в надежде найти там работу.
Много лет спустя на вопрос журналиста - почему она выбрала именно Париж - знаменитая танцовщица Мата Хари ответит: "Не знаю, но я думаю, что всех жен, сбежавших от мужей, тянет в Париж".

[428x600]
УВИДЕТЬ ПАРИЖ И... СТАТЬ ЗНАМЕНИТОЙ
Париж в начале XX века - это город, полный веселья и шарма. Парижская элита готова выложить бешеные деньги за необычное и сенсационное зрелище. Маргарет чувствует это кожей!
Но фортуна еще спит - не имеющая никакого специального образования, "сбежавшая жена" пытается устроиться на работу натурщицей, но у нее ничего не получается - формы миссис Маклеод недостаточно пышные. Маргарет возвращается в Гаагу, а в 1904 году предпринимает вторую попытку покорить столицу Франции.
Она устраивается на работу в цирк Молье. Через несколько месяцев месье Молье даст ей дельный совет - попробовать себя в качестве исполнительницы экзотических танцев. Почему бы и нет? Она прекрасно говорит по-малайски, за годы жизни в Ост Индии часто видела местных танцовщиц... В конце января 1905 года состоялся дебют "экзотической танцовщицы леди Маклеод".



"Леди Маклеод" с удовольствием дает интервью - бурная фантазия работает в полную силу: оказывается, искусству древних танцев ее обучали буддийские монахи, заодно посвятив леди во все магические ритуалы. Через три месяца "леди Маклеод" берет себе сценический псевдоним - Мата Хари - "око утренней зари".
13 марта 1905 года она выступает перед сливками общества: ее чувственный танец имеет мало общего с традиционными танцами народов Индокитая, но очень сильно напоминает стриптиз наших дней - в финале на танцовщице не осталось ничего, кроме бус и браслетов.
[321x500]Читать далее...

[500x659]
Дождь похож на тебя, он такой же холодный...
Одинокий романтик, непокорный , свободный.
Откровений поток ,паутина секретов...
А душа на замок...Счастья ищет по свету.
Дождь - он тоже ничейный. И чуть-чуть сумасшедший.
Я люблю этот дождь! Он , то дерзкий , то нежный.
То немного шальной, то до шепота тихий...
То безумно родной, то далекий до крика.
Дождь похож на тебя, он такой же ранимый.
То усталый порой, а порой очень сильный...
За окном тишина. Лишь ритмично по крышам,
Плачет осени дождь...Что-то шепчет... Ты слышишь?
Дождь похож на тебя. Только ты мне нужнее.
Я люблю этот дождь...А тобою болею...

[524x700]
* * *
Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.

О возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.

Я сердцем никогда не лгу,
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством.

Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.

И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.

Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными - кладбища и хаты.

Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.

Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.

1923 год

Августа Леонидовна Миклашевская (1891-1977) актриса Московского Камерного театра, "женщина с задумчивыми глазами". В августе 1923 года произошла встреча Есенина с Августой. Вскоре Миклашевская стала счастливой соперницей А.Дункан. Кстати, танцовщица в свое время поразила ее неестественным видом: "Не женщина, а какой-то очень театральный король".

Новый 1924 год актриса Елизавета Александрова встречала в кругу близких приятелей. Позвонившая ей Айседора Дункан сразу же решила присоединиться, как только узнала, что среди гостей Лизы находится Миклашевская - та самая, которой Есенин посвятил цикл стихов "Любовь хулигана". Никому больше он не посвящал столько... Знала ли тогда Дункан, что непродолжительный и трогательный роман поэта с Августой уже закончился?
После разрыва с Дункан Есенин как-то навестил своего друга Анатолия Мариенгофа. Читали стихи о любви, а потом Сергей Александрович с грустью промолвил: "А у меня стихов про любовь нету. Все про кобыл да про телят. А про любовь - хоть шаром покати". - "За чем же дело стало?" - спросил Мариенгоф. "Для этого ж влюбиться надо. Да вот не знаю, в кого".
Не успели друзья договорить как к обеду вернулась жена Анатолия, со своей подругой Августой Миклашевской. Друзья называли первую красавицу камерного театра Гутей. Сергей Александрович рассматривал ее с нескрываемым изумлением. Давно вкусивший славы поэт был избалован женским вниманием, а тут неожиданно почувствовал себя робким юношей. Да и Гутя поначалу держалась с Есениным настороженно: она была наслышана о его грубых выходках. Но его искренность и доверчивая ребячливость растопили лед недоверия.
Они часами прогуливались по московским бульварам, заходили в кафе "Стойло Пегаса" на Тверской, и поэт, которого завсегдатаи привыкли видеть во хмелю, был с нею всегда трезв и застенчив. "Я с вами как гимназист..." - признавался он Миклашевской.
Как хотела бы она полюбить этого чуткого человека! И что за глупые россказни о есенинских кутежах и его бессцеремонности по отношению к женщинам: сколько дней они провели вместе, и никогда ни единого намека на неучтивость или грубость. Напротив, при каждом свидании он с улыбкой протягивал ей букеты разноцветных астр и целовал руки.
Проходили дни, и каждое новое стихотворение он тихо читал ей сам: "Дорогая, сядем рядом, / Поглядим в глаза друг другу. / Я хочу под кротким взглядом / Слушать чувственную вьюгу". Создавалось впечатление, что, проводя время с любимой женщиной, он страстно желал разрушить имидж хулигана и скандалиста и переродиться. Но иногда происходили сбои: Есенин приходил нетрезвый, и это очень печалило Августу. Она переживала и плакала. А язвительный Мариенгоф "утешал" ее: "Эх, вы, гимназистка! Вообразили, что сможете его переделать! Это ему вовсе не нужно!"
В один из свободных от спекатклей вечеров Августа Леонидовна пришла в кафе в сопровождении артистов, с которыми она работала. С ними был и Есенин, веселый, трезвый. Неожиданно, разыскивая Миклашевскую, появился ее бывший любовник Лощилин. Все его знали, а потому усадили за стол. Есенин тут же встал и и молча вышел. Вскоре он вернулся с букетом цветов, положил их на колени актрисе и, не сказав ни слова, приподнял шляпу - раскланялся.
"Мне хотелось встать и пойти за ним, все равно куда", - вспоминала Августа Леонидовна уже после смерти поэта. Но что-то удержало ее от импульсивного поступка. Возможно, не вполне угасшая любовь к Лощилину, отцу ее сына...
Встречи Есенина с Миклашевской становились все реже и реже. Уже были написаны все семь стихотворений, посвященных актрисе, которые Сергей Александрович объединил в цикл "Любовь хулигана" и включил в сборник "Москва кабацкая". Позже через друга он передаст ей экземпляр с автографом: "Милой Августе Леонидовне со всеми нежными чувствами, выраженными здесь". Хотя их роман к Читать далее...

Что роптать на судьбу понапрасну,
Всё, что было, то было прекрасно.
Не сказав ни единого слова
Мы любили друг друга безмолвно.

Наша любовь, словно замкнутый круг
Встреч и разлук, снова встреч и разлук.
Наша любовь, словно замкнутый круг
Встреч и разлук, и разлук.

Этот круг разорвать мы не властны,
Что роптать на судьбу понапрасну.
Мы такие узнали мгновенья,
Что над ними не властно забвенье.

Снова мы врозь, как и в прежние дни,
Но мы верны нашей трудной любви.
Снова мы врозь, как и в прежние дни,
Только любви мы верны.

Что роптать на судьбу понапрасну,
Мы не мыслим себе наше счастье,
Потому что несчастными будут
Те, кто с нами сейчас в наших судьбах.

Наша любовь, словно с морем прибой,
Будет всегда и с тобой, и со мной.
Праздник, который любою порой
Вечно с тобой и со мной.
Будет всегда и с тобой, и со мной.

(Игорь Кохановский)


[589x443]

1.

В дверь позвонили. Позвонили протяжно и резко. Это был чужой звонок: так никто не звонил из домашних. Сунув ноги в тапки и набросив халат на плечи, я громко, пополам с зевком, крикнула хрипловатым со сна голосом:
— Кто там?
И услышала в ответ без паузы мужской голос, вяло пробормотавший своё дежурное:
— Слесаря вызывали?
Ну да, конечно же, вызывали. Как-то не сразу сообразила, что именно такой звонок непременно должен принадлежать слесарю, водопроводчику, работнику Мосгаза — протяжный, равнодушный звонок, не заинтересованный хоть маломальской надеждой на неожиданность встречи или, наоборот, удрученный ее неизбежностью.
Вообще я бы могла по звонку определить стоящего за дверью. Мой сын втыкался в кнопку звонка с разбегу. Не переводя дыхания, он наугад бил наотмашь ладошкой по стене и тут же отдергивал руку, удовлетворенный прямым попаданием. Мой муж звонил всегда виновато и напряженно, словно еще за дверью просил прощения... Торжественно и заливисто разливался по квартире доскональный звонок тети Даши, и как его органичное продолжение заполнял собой все пустоты квартиры ее зычный уверенный голос. Тимошка, моя подруга, пружинила кнопку двумя короткими тире, как в азбуке Морзе, а звонок ее мужа Андрея уныло и безнадежно зависал где-то на уровне антресолей, забитых пропыленными старыми чемоданами.
Сама я звонила всегда кратко и исчерпывающе. Мой звонок как бы снимал вопрос с лиц, открывающих мне двери моего дома. Да, именно так я звонила — безапелляционным, не дающим права на расспросы звонком.
Продвигаясь к двери, я успела, окинув полусонным взглядом квартиру, определить, на какое время засяду за уборку. Моя квартира в сей ранний час представляла собой довольно тоскливое зрелище. Споткнувшись о лыжную палку, перегородившую прихожую, залитую июльским солнцем, я чертыхнулась и, откинув со лба волосы, пробормотала в дверь:
— Сейчас, сейчас...
В ответ молчали. Пристраивая палку острием в поролоновый коврик в углу прихожей я с внезапно прорвавшейся сквозь заслоны моего еще дремлющего существа злостью успела подумать о том, равнодушно молчавшем за дверью:
«А чего ему, собственно, зря колыхать воздух? Ему-то что? Он хоть час за дверью торчать будет. Сервис проклятый!» От этого неожиданного всплеска моя взбудораженная мысль переметнулась к неизбежному финалу встречи: обладаю ли я необходимой трешкой или, на худой случай, двумя рублями за его бессмысленное ковыряние в засорившейся раковине, которая вскоре после его ухода будет так же безнадежно и тупо копить грязную воду. И лишь чмокающие присоски резинового приспособления, всегда удручающего безысходностью своей конструкции, способны будут на мгновение всколыхнуть ее мутные воды.
Еще больше разозлившись от мысли, что трешки у меня нет, я открыла дверь.
Беспардонный солнечный зайчик, метнувшийся от зеркала прихожей, в одно короткое мгновение высветил глаза пришедшего на помощь «сервиса». Зажмурил их на секунду своей неожиданной выходкой, заставил взметнуть резким движением копну прямой, непокорной «соломы» и завис нимбообразно над его головой.
Наши глаза встретились на секунду, чтобы отпрянуть в лихорадочном поиске спасения. Но спасения не было. Между нами лежал порог моего дома длиной в один шаг—непреодолимый, как бездонная пропасть. Откуда-то изнутри тупыми толчками поднималось нечто неведомое.
Интуитивно схватившись рукой за дверной проем, я нагнула голову и, зацепившись взглядом за тупой носок его ботинка, услышала над пылающим ухом такой далекий, такой знакомый голос:
— Слесаря вызывали?
Сейчас голос звучал жестко и чуть издевательски.
В этом голосе было что-то необъяснимое, перебросившее мостик через непреодолимую бездну порога и как бы предлагающее суровые, но определенные правила игры. Не смея поднять головы, я отступила назад, перехватила побелевшими пальцами косяк двери и пропустила его в квартиру.

... Он был ни на кого не похож.
В классе его уважали и побаивались, Он появился в этой школе год назад и сразу заслужил прозвище «сфинкс» своей поразительной способностью молчать, когда, казалось бы, невозможно не высказаться, и умением заставить свое лицо оставаться бесстрастным и покойным в самые критические минуты. Правда, Кузя заметила, что его внутреннее состояние выдают руки. Длинные, тонкие пальцы начинали подергиваться, и он, зная о том, прятал их в карманы брюк. Кузя единственная сделала это открытие, и потому, когда Грымза заводилась и осыпала Турбина несправедливыми упреками, Кузя знала, что на всегдашнюю реплику классной руководительницы: «Что за манера держать руки в карманах?!»— Турбин вытащит их сжатыми в кулаки и всем телом упрется на вытянутых руках в парту.
Тесное знакомство седьмого «А» с Турбиным началось в первый же день его появления в новой школе.
После уроков надо было мыть класс, и дежурная бригада, в которую включили новенького, осталась в школе. Как всегда, собрали по десять Читать далее...

2.

На кухне хлюпала резиновая присоска. Чавкала и словно измывалась, назойливо утверждая свою вопиющую примитивность.
Я не могла взять себя в руки. Пальцы мелко и противно подрагивали, и сигарета никак не укладывалась между пальцами.
Голова была пустая и гулкая. Перед глазами упорно стояла кухонная раковина, и все мысли, как разбухшие крошки хлеба с грязных тарелок, беспорядочно кружили по поверхности. В распахнутую форточку врывались будничные голоса прохожих, визжали на детской площадке дети, тормозили машины, не жалея дефицитной резины, но над всем этим миром звуков зловеще господствовало одно — безысходное, изматывающе-однообразное.

...— Турбин, выйди из класса... и без родителей в школу не возвращайся,— зловеще прозвучал голос географички Антонины Валерьевны, и густые брови ее свирепо сошлись на переносице. Это был самый точный признак крайнего состояния. Брови классной руководительницы, кустистые и широкие, были явным излишеством на ее лице с мелкими и какими-то незаконченными чертами. Брови же словно перекочевали с чьего-то лица по недоразумению да так и остались над маленькими черными глазками, уныло нависая, когда ничто не выводило Антонину Валерьевну из себя, и начиная копошиться лохматыми гусеницами при малейшем раздражении.
По ее бровям ученики седьмого «А» узнавали, есть ли какой-нибудь шанс на спасение, или же дело гиблое и кара будет суровой.
Когда брови Грымзы стягивались к переносице, но оставалась между ними глубокая продольная морщинка,— в глазах провинившихся еще мелькали робкие проблески надежды, но когда обе лохматые гусеницы безысходно срастались в одну ровную линию — дело грозило вызовом родителей в школу или же путешествием «на ковер» к директору.
У Николая Николаевича Басова, директора школы, будто в насмешку, брови отсутствовали напрочь, и каждый раз жертва седьмого «А», вызванная «на ковер», при всем трагизме ситуации силилась не прыснуть от смеха, и все, словно по сговору, скромно опускали глаза от лица директора на цветастый ковер под ногами, силясь сосредоточиться на витиеватых узорах. У директора тоже была кличка, звали его Сом — за сонный, почти неподвижный взгляд огромных серых глаз навыкате и тяжелую астматическую одышку. Сом был справедливый и добрый...
— Турбин, выйди из класса...
Он встал, со стуком откинув крышку парты, бледный, с непроницаемым лицом, и медленно пошел по проходу своей удивительной, гордой походкой. У самой двери он чуть повернул голову, и Кузя с ужасом скорей почувствовала, а не увидела, как презрительная усмешка тронула его тонкие губы...

Длинный пепельный столбик развалился на белом подоконнике в серую маленькую горку. Легчайшие частички пепла зашевелились от ветра и через секунду растворились, растаяли бесследно.
На кухне из крана текла вода, текла безостановочно. Она заливала мне глаза, щеки, затекала в рот и уши, холодила шею прохладными струйками, стекала знобко вдоль позвоночника.
Мне казалось, что прошла вечность. Минуты исчислялись годами. Может быть, прошло мгновение, а может, жизнь... Это мое состояние было вне всех существующих измерений.
Беспокоила лишь, одна навязчивая мысль: такое уже было... Не я, моя природа проживала это странное оцепенение. Разум был не в состоянии вспомнить, помнили клетки, кожа...
Я силилась вспомнить— и не могла. Я чувствовала то, всегда смешившее меня утреннее бессилие, когда попытки сжать руку в кулак тщетны и забавны...

Перед глазами мелькали разноцветные крестики и какие-то черточки, похожие на иероглифы, в висках билась кровь, но Кузя и не думала останавливаться. Она неслась по тротуару, впечатываясь с размаху в прохожих и вместо извинений лишь переводя дух.
Люди ругались или просто укоризненно покачивали головами и оторопело смотрели вслед.
Ее неприлично рыжая голова дымилась в морозном воздухе, летящий изо рта пар мгновенно индевел на бровях и ресницах, щеки горели немыслимым жаром, а в горле стоял тугой горький комок, который никак не таял и не глотался.
На углу машина сгребала снег в огромную кучу, и Кузя, не успев затормозить, нелепо растопырив руки, пролетела в сугроб. Взметнулся вверх пушистый снежный фейерверк, дружно заржали первоклашки, стайкой слетевшие со школьной резной ограды, улыбнулась хмурая толстая дворничиха...
Мама Игоря Турбина — молодая женщина с немолодым лицом и странными, вывернутыми суставами пальцев — была уже в кабинете Сома. Посреди пустынного коридора, неуютного и непривычного без звонкого школьного многоголосия и сутолоки, стоял Игорь.
Кузя, запыхавшаяся, красная, как рак, сдернула вывалянные в снегу варежки, шумно хлюпнула носом, шагнула к Турбину. Хотела сказать, но вместо слов из горла вырвался всхлип. Подняла глаза. Турбин улыбался.
Кузя вдруг увидела себя со стороны: лохматую, распаренную, сопливую. Со страхом дернулась: не смеется ли он над ней, нелепой, дурацкой предательницей.
Он не смеялся. Глаза его, высвеченные Читать далее...

3.


Мама Игоря умерла две недели спустя. Просто не проснулась утром...
— Какая легкая смерть,— приговаривали соседки, сморкаясь в платки и гладя по головам притихших, испуганных двойняшек.
Кузе было непонятно, как смерть может быть легкой, и еще ей казалось, что эти две толстые слезливые бабки даже были рады, что вот не они, а она умерла, еще такая молодая. Словно убийственно несправедливое нарушение очередности вдохнуло в них ощущение собственной незыблемости на этой земле.
Кузя впервые в жизни столкнулась так близко со смертью. Это было непостижимо.
Добрый гармоничный мир, в котором жила Кузя, треснул, развалился.
Совсем недавно на уроке литературы Кузя читала наизусть отрывок из «Войны и мира», который ей выбрал Игорь.
Накануне вечером Игорь проверял уже вызубренный Кузей текст. Это была сцена смерти князя Андрея...
«Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной, и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и — далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и по той странной легкости бытия, которую он испытывал — почти понятное и ощущаемое...
Засыпая, он думал все о том же, о чем он думал все это время,— о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.
«Любовь? Что такое любовь?» — думал он. Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть бог, и умереть — значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику».
Когда Кузя закончила читать, в глазах мамы Игоря стояли слезы, и она, не стесняясь их, проговорила задумчиво:
— Боже мой, какой великий писатель. Только гению доступно так написать.
Кузя тогда не поняла. Она выучила этот отрывок потому, что его выбрал Игорь. Она даже не понимала толком, о чем он...

На кухне выключили воду. Стало тихо. Совсем тихо, до напряженного звона в ушах. Уличные шумы, словно покорившись всеобщей минуте молчания, какой-то единой скорби, зависли на уровне моего окна. На кухне чиркнула спичка. Я вздрогнула. Где-то этажом выше жалобно мяукнул котенок.
Я вспомнила. Мое теперешнее оцепенение... Такое уже было.

В белом, бесконечно длинном коридоре послеродового отделения женщина во врачебной шапочке до бровей низким хрипловатым голосом сказала мне, что мой ребенок, мой сын, появившийся на свет неделю назад, не будет жить.
Я почувствовала тогда, как мое тело, перестав принадлежать мне, стало невесомым и, отталкиваясь легкими толчками от какой-то малости меня, способной чувствовать, закружилось и понеслось куда-то, меняясь в размерах, разбухая каждой бывшей моей клеточкой.
А потом наступило то самое оцепенение, когда время обращается вспять и лишь вечность—единственное точное измерение.
Я не плакала тогда, что было, наверное, неестественным и странным, не спрашивала: почему, как же так, за что? Я видела вновь и вновь его маленькое желтое личико в белой косыночке с какими-то лишь одной мне видимыми подергиваниями полуприкрытых век. Потом тупо смотрела в окно, где, задрав вверх неприкрытую голову, стоял под падающим снегом мой тогда уже похудевший Макаркин, смотрела и не жалела ни его, ни себя, ни нашего ребенка. Что же, так создан мир — приказывал мне жестко и трезво мой ополчившийся разум. И я повторяла беззвучно: да, так создан мир...
Моему сыну месяц назад исполнилось семь лет. «Дикошарый» — называет его воспитательница Ольга Ивановна. В сентябре он пойдет в школу.
А я все никак не могу избавиться от его маленького желтого личика в косыночке. Иногда просыпаюсь среди ночи и брожу до утра по спящей квартире, уговаривая себя, что все ведь уже давно в прошлом... Но, видно, всё не проходит никогда, иначе откуда эта истязающая по ночам глухая, отчаянная тоска...


На кухне снова захлюпала присоска, или, как ее называли в хозяйственном магазине, негодуя на мою неграмотность, вантуз.
Надо было на что-то решаться... «Слесаря вызывали?»— эхом прозвучал в голове насмешливый знакомый голос. Только сейчас я вдруг увидела себя со стороны — невыспавшаяся, ворчливая мегера со всклокоченными после сна волосами, заспанными глазами, в мятом халате, из-под которого на полметра торчит хвост ночной рубашки. Я почувствовала, как внезапно кровь прилила к щекам... «Господи, и это взамен ясной, жизнерадостной Кузи»,— пронеслось в голове. Я прислонилась лбом к оконному стеклу в мутных затеках и пятнах наследившего дождя. «Хотя какое это теперь имеет значение?..»

Двойняшек Турбиных отправили к тетке в Подмосковье. У Кузи мучительно ныло сердце, когда на вокзале они с Игорем отрывали от себя Читать далее...

4.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Ноги принесли меня к моему первому... всему. Остальное потом было неправдой. Может быть, случается, что первое остается последним... Только, наверное, надо много прожить, чтобы понять это. Мой провокатор-подсознание копило во мне все эти долгие годы свой, безжалостный приговор. Сквозь череду промелькнувших дней проступило единое: сейчас я жила исполнением своего жгучего затаенного желания.
Ноги несли меня к прокладному полукружию арки, к старинной террасе из потемневшего дерева, к голубятне, к незатейливым лужайкам из желтых одуванчиков.
Мое стесненное дыхание будто экономило силы для полного глубокого вздоха. Я знала, что лишь во дворике я наконец продохну, словно лишь воздуху моего детства будет дано, как тому долговязому, единым толчком пробить возникшую преграду. Я знала: там наступит долгожданный покой, когда мой разум и совесть, освобожденные великодушием прощения, соединятся в гармоничном понимании содеянного за долгие годы. Я отдавала отчет, что стремлюсь даже не к прощению: кому или чему дано быть судьей жизни человеческой? Я хотела быть понятой...
Наверное, это было непозволительной роскошью— в придачу к моей благополучной жизни...

Мутные затеки на стекле вдруг поплыли, извиваясь, стали расползаться и корежиться, искажая до неузнаваемости знакомую картину двора. Телефонные звонки, затихнув ненадолго, вновь наполнили квартиру резкими неуместными звуками. Мой Макаркин тщетно взывал ко мне...
Так далеко от него я еще никогда не была.
Инстинктивно я протерла глаза.
Картинка моего двора встала на место. На детских качелях, подпихиваемый в спину несколькими парами ладошек, бесстрашно взмывал к небу, мелькая зачиненными пластырем коленками, мой дикошарый сын.

Я давно не плакала. Пожалуй, с той самой минуты, когда, ничего не понимая, как вкопанная, я замерла перед тем местом, куда принесли меня ноги.
Я тупо глядела тогда на аккуратные дорожки, посыпанные песком, на зеленые свежевыкрашенные скамейки, на густую зелень скверика, по какой-то невероятной ошибке занявшего место дворика Игоря Турбина.
Из глубины сквера холодно и строго светили окна какого-то учреждения, голые, не утепленные занавесками или шторами.
Изумленно посмотрел на меня прохожий в очках.
Участливо глянули глаза толстой женщины с раздутыми хозяйственными сумками в обеих руках.
— Почему плачет тетя?—заинтересовался важный щекастый малыш.
Женщина с сумками виновато улыбнулась.
— Митюша, не отставай. Держись за сумку. У тети, наверное, соринка в глаз попала. Ты ведь сам знаешь, как это больно, когда в глаз попадает соринка!
По моим ногам прогрохотал игрушечный самосвал на длинной веревке, опрокинулся от неожиданной преграды. Оглушительно заревел щекастый малыш.
Нагнувшись, я поставила самосвал на колеса.
— Ну, вот и все в порядке. Не реви. Просто случилась небольшая авария.
Малыш радостно всхлипнул, выставил вперед указательный палец.
— Сама ревешь...
Женщина поставила тяжелые сумки на асфальт, потянула малыша за руку.
— Митюша, не приставай к тете, пойдем.
— Скажите, вы здесь давно живете?
Женщина сочувственно обвела взглядом мое мокрое от слез лицо.
— Давно.
— Здесь, на месте этого сквера, был дом... Деревянный, с каменной аркой... с голубятней во дворе... Его снесли... Как же так?.. Давно... снесли?
Женщина нагнула голову, пригладила растрепанную челку на голове малыша и, не глядя на меня, проговорила:
— Давно. Года три назад...
— И... куда?..
— Не знаю. Наверное, по новым районам. Как обычно. Да вы пойдите в райжилотдел — вам скажут.
Я кивнула головой, отошла к парапету набережной. Снова прогрохотал на длинной веревке зеленый игрушечный самосвал.
— Мама, а почему тетя плачет? Соринка — очень больно, да?
— Да, Митюша, это больно...

Говорят, когда у человека отнимают руку, она, уже несуществующая, продолжает болеть. Это потому, что клетки мозга еще живы. Они живут долго, истязая человека своей несуществующей, нереальной болью. А потом... человек привыкает. Привыкает к тому, что он навсегда лишен такой, казалось бы, необходимой части себя. Привыкает не только из-за того, что отмирают клетки мозга. А потому, что мощью своего сознания понимает невозвратность, невосполнимость потери.
Это навсегда...

Я поняла, что живуча, как кошка. Моя способность адаптироваться в новых условиях была бесподобной. Она могла привести в восхищение окружающих. Безмерно страдало от этого лишь одно существо — я сама. Остальным всем моим так называемым близким было удобно и легко...
Я даже чувствовала тогда какое-то странное облегчение.
— Ну, вот и все,— думала я тогда.— И все. И пусть... Пусть так. Может, и к лучшему.
Уже потом дано мне было понять, что эта моя тогдашняя невесомость была сродни не облегчению, она была началом моей огромной пустоты.

«Так балдеть от музыки...» — неодобрительно заметила Нинка Зиновьева на дне рождения у Кузи, когда Читать далее...

5.

Кузя была принята в Ленинградское Мухинское художественное училище. Отец Кузи сам кончал Мухинское, был коренным ленинградцем.
В Ленинграде жила любимая Кузина бабуленция. Бабушка, прошедшая голодную блокаду, пережившая смерть самых близких людей, заражала Кузю своей удивительной жизнеспособностью, фанатичной любовью к своему городу.
Каждый год на каникулах Кузя приезжала к бабуленции и неизменно ухватывала хвостик ускользающих белых ночей. Бабушка сердилась на Кузю, когда та возвращалась домой не на рассвете, ворчала, что так можно проспать всю жизнь.
—Ну, явилась — не запылилась. На улице-то красота какая, а ты спать заваливаешься. Я в твои годы в пору белых ночей и глаз не смыкала. И хотелось спать, а чувствовала — нет, нельзя такое упускать... Бывало, весь Петербург исколесишь. На улицах людно, весело — где песни запевают, где, гладишь, пляски устроят под гармошку. А уж когда на острова выбирались — дух замирал... Нельзя, Наташенька, такое проспать... Потом спохватишься, да уж поздно будет.
У Кузи тоже замирал дух от той гармонии, которой освящен был Ленинград в пору белых ночей. Казалось, ночь залюбовалась городом и, оцепенев от его простой и торжественной красоты, все медлила и медлила накинуть на него свое темное покрывало. Замешкалась ночь, а тут уж на цыпочках подкрадывается румяный рассвет. И отступала, негодуя и сожалея, чуть виноватая ночь, а сама ждала и томилась полюбившимся видением города и, с нетерпением дождавшись своего часа, вновь и вновь медлила затуманить любимые черты, смешать четкость линий, одарить изнуренных сладостной бессонницей жителей прохладной благодатью.
А потом проходила влюбленность, и все короче становились безудержные свидания.
Но наступала пора, когда равнодушно и делово накидывала охладевшая к красотам города ночь свой волшебный плащ. И обессиленный город смежал уставшие веки, мгновенно и крепко засыпал.
Кузя не очень сопротивлялась желанию родителей послать ее учиться в Ленинград. Она знала, что будет скучать по Игорю. Но они виделись и так очень редко.


Выпускные экзамены, напряженные занятия рисунком и подготовка работ к творческому конкурсу в училище — это занимало весь день, которого никак не хватало, и приходилось урывать часы, предназначенные для сна. А тут еще внезапная, переродившаяся из детской привязанности любовь напропалую хиппующего Макаркина. Для него вдруг свет клином сошелся на Кузе. Макаркин таял и сох, сох и таял. Он свирепо ревновал ее к Турбину, грозился убить Кузю, себя, Игоря. Родители Макаркина паниковали, шептались вечерами с Кузиной мамой, приходили в отчаяние от надвигающегося неотвратимого провала их страдающего отпрыска в институт международных отношений. Макаркинская безумная любовь не вызывала у Кузи особых эмоций.
Она даже немножечко презирала его за то, что он умудрялся выражать всё, что чувствует, ничего не оставляя для себя. И все-таки Макаркина Кузя по-своему любила и даже поцеловала его в щеку, когда в день рождения он осыпал ее дождем белой сирени.
Кузина мама нарочито равнодушным голосом стала вдруг обращать ее внимание на то, как повзрослел Валерик, какой стал красивый, высокий и, главное, как удивительны его манеры. Кузя смеялась, разоблачая мамины хитрости:
— Мамочка, ну что Макаркин барышня, что ли?! Видите ли, манеры у него удивительные! И где это ты манеры разглядела сквозь его патлы и драные джинсы? И потом не надо меня сватать. Все равно не выйдет!..

Кулек с карамельками спилотировал на тротуар. Как по команде, все детсадовцы дружно засопели, зашелестели фантиками, заверещали вразнобой:
— Спасибо, тетя Наташа!
Голоса у всех были умильные, подслащенные карамельками.
Я почувствовала, как мой рот ползет к углам в невольной улыбке. «Господи, до чего же смешные...»
— А это еще что? Что вы все едите? Сколько раз внушала вам: портить аппетит не разрешаю. Все дети как дети, а вы — как стадо баранов. Наказание, а не дети,— пророкотал под окнами голос Ольги Ивановны.— И кто это вас так, кстати, угостил?! А?
Я поспешно спрятала голову за штору. А голос Ольги Ивановны бушевал под окном.
— Кузнецова, прекрати безобразие. И нечего прятаться за штору. Нашкодит, а потом прячется! Это же надо — всей группе аппетит испортить! Сегодня же позвоню твоей матери.— И оставив меня в покое, уже детям: — А теперь все хором плюнем. Три-четыре! Макаркин, почему ты не плюешь?
И счастливый голос Макаркина:
— А я уж все заглотил, Ольга Иванна...

Первого сентября двойняшки Турбины должны были пойти в школу.
Всю весну и лето Игорь работал в две смены. Надо было обмундировывать первоклашек по всем правилам.
Вернувшись из Ленинграда после экзаменов уже студенткой первого курса, Кузя повела двойняшек в «Детский мир» покупать школьные формы, ранцы, тетрадки, запасаться разными ластиками, линеечками, обложками.
Кузя чувствовала в обеих руках потные от волнения маленькие ладошки. Двойняшки впервые попали в «Детский мир» и, изумленные, с восторгом таращились по сторонам.
Здесь, в нарядной Читать далее...

6.

В ванной не было слышно ни шума воды, ни звона инструментов, ни шороха движений. Я вдруг четко увидела его, сидящего на краешке ванны.
Застывшая, напряженная фигура чуть в наклон, как тогда в зале консерватории, отсутствующие, распахнутые навстречу нахлынувшим воспоминаниям ненаглядные его глаза, тонкий рот с чуть подрагивающими уголками, копна непокорной спутанной «соломы», в густоте которой мгновенно теплеют замерзшие кончики пальцев.
Меня знобило.
Отшвырнув халат, путаясь в джинсах, лихорадочно ввинчивая непослушными пальцами пуговицы кофты не в те петли, я замерла на секунду перед дверью в ванную. Распахнула ее.
Из незавинченного крана, словно пересмеиваясь, захлебываясь, падали в раковину торопливые звенящие капли.
Тараторя и перебивая друг друга, они, как бы боясь, что их не дослушают, рассказывали какие-то невероятные истории.
Махровый коврик, аккуратно сдвинутый в сторону.
Резиновый вантуз.
Мое бледное лицо в зеркале над раковиной с чужими немигающими глазами.
И все..
Я почему-то очень осторожно прикрыла дверь ванной, вышла в коридор.

Из неприкрытой входной двери доносился шум лифта, звон бутылок в мусоропроводе. Беспардонный солнечный зайчик, метнувшийся от коридорного зеркала, ослепил мои глаза своей неожиданной выходкой.
Со стуком упала лыжная палка, перегородив мне дорогу.
Я захлопнула дверь, пристроила палку острием в поролоновый коврик. Откинув со лба упавшую прядку волос, оглядела квартиру, пытаясь определить, на какое время я засяду за уборку. Моя квартира представляла собой довольно тоскливое зрелище...
Я подошла к окну.
Как из другого мира, ворвались будничные голоса прохожих, визг тормозов, смех куда-то спешащих людей.

На детской площадке с жалобным скрипом раскачивались пустые качели. Брошенные, беспомощные, как чье-то безвозвратно ушедшее детство.

Это цитата сообщения Stephanya Оригинальное сообщение

[показать] [показать] Вся жизнь на земле -только миф. Мне видится, как вдалеке Идет по цветам Суламифь С янтарною гроздью в руке, Базальтовый профиль царя - И в губы целуя его, Восходит на ложе заря Последнего дня моего. [показать] Жил был мудрый царь Соломон. Но не смотря на свою мудрость, жизнь его не была спокойной. И обратился однажды царь Соломон за советом к придворному мудрецу с просьбой: “Помоги мне – очень многое в этой жизни способно вывести меня из себя. Я сильно подвержен страстям, и это очень мне мешает!” На что Мудрец ответил: “Я знаю как помочь тебе. Надень это кольцо – на нем высечена фраза: “ЭТО ПРОЙДЕТ!” Когда тебе постигнет сильный гнев или сильная радость, посмотри на эту надпись, и она отрезвит тебя. В этом ты найдешь спасение от страстей!”.

Читать далее >>>