[645x]Скромный дедушка скрывал коллекцию картин, многие из которых были конфискованы нацистами... [645x]История собрания Корнелиуса Гурлитта стала сенсацией 2013 года. Тогда выяснилось, что скромный потомок знаменитой семьи — его дед был известным историком искусства, а прадед композитором — скрывал коллекцию картин, многие из которых были конфискованы нацистами. |

Сюжет
21 марта исполняется 130 лет со дня рождения Александра Вертинского. Шансонье родился в Киеве, жил в Москве, а затем 25 лет провел в эмиграции, останавливаясь на разное время во множестве городов по всему миру. Читайте, где Вертинского арестовала тайная полиция, какая европейская столица восхищала его больше остальных и на какой сцене прошел последний концерт артиста.
[645x]| Себе во сне кажусь я молодым. В костюме, облегающем и синем, С полоской белой на воротнике, В спортивных кедах, и худой, и сильный, Смеясь, бегу куда-то налегке, И просыпаюсь. Сна холодный дым Стекает па пол, как туман к реке. Я щупаю полнеющий живот, Свои морщины удивленно глажу, И одеваюсь, и несу вперед, Навстречу дню очередных забот, Прохожему на беспощадный суд, Мой организм, скудельный мой сосуд. Мое смешное тело, как несут Постылую и грузную поклажу. | С годами становлюсь я нелюдим. События и люди — мимо, мимо. Себе во сне кажусь я молодым, И любящим кого-то, и любимым. Десятый класс, и птичья суета. Дробится в Мойке солнце, больно глазу. И ты, совсем не ты еще, а та, Которой ты и не была ни разу. Наперекор сегодняшней судьбе Я возвращаюсь к самому себе. И медленно спускаюсь по ступеням К ушедшему течению воды. И в сон переселяюсь постепенно, Пока не стану тих и недвижим... Себе во сне кажусь я молодым. Фото: Новая газета |
[645x]
[показать]Эта коллекция сразу стала популярной, и это неудивительно, ведь в каждом произведении голосами всех абсолютно героев говорят знаменитые артисты. На глазах у зрителей разыгрывается даже не спектакль, а целое музыкальное действо.
[645x]| И вправду кажется, что дольше века наш длится день. Подумать, как давно я вышел после нашей первой ночи в асфальтовое море на Светлане, я обернулся, голову задрал, увидел — ты явилась на балконе в рубашке белой длинной. Странный танец исполнила ты там, на высоте: летали руки, быстрые пробежки на маленьком бетонном пятачке казались лёгким радостным круженьем, а голова была закинута — вот так прощалась ты со мной и с этой ночью. Аккомпанировала танцу тишина, гуленье голубей и первого автобуса урчанье. Тогда сказал я сам себе, что не забуду, что бы ни случилось, я этот танец, полный доброты, прощанья, и прощенья, и призыва. Вот век прошёл (да, кажется, что век!), мы многое с тобой перешагнули, немало создали, так много потеряли и сами начали теряться в этом мире. | Я забываю имена и адреса, и лица, и сюжеты прежних пьес, по многу сотен раз мной сыгранных, я забываю даже, зачем я начал этот путь, чего желал, чем клялся, с кем дружил забыл, забыл... но на суде, на Страшном, на последнем, когда мне скажут — ну, а что ты можешь сказать в свою защиту? — я отвечу: Я знаете ли, многим грешен, но... (вам это, может быть, неважно, непонятно...) я, знаете ли, я не позабыл и никогда не забывал, как та, что стала в будущем моей женой, и родила мне дочь, и прожила со мной всю грусть и прелесть этой быстрой жизни, так вот — я не забыл, как ранним утром она в пустынном городе — лишь мне — рукой махала и танцевала радость на балконе. |