всё что вместит моя сила - будет моим.

Моё утерянное воспоминание.

Б. пытается заставить меня меньше работать, говорит: "так. иди отдохни." Я какое то время слоняюсь по дому, моргаю в овальном дыму, и возвращаюсь, чтобы снова занять чем-нибудь руки.

От части, всё, о чем я думаю, так или иначе превращается в один и тот же субъект. Вот не знаю, и как тебе ещё это не надоело?

делай, не оглядываясь.

росчерком ручки - станет ли легче? станет.
только каракули эти - не разобрать.
врач отмечает дату. пятью листами
с легкой руки забористо расписать:

всё по причинам, всё по симптомам. выпил.
вылил чернил, и вспомнил чету родней -
теплое время внутри кабинета, вымпел
рдеет на фоне драной души моей.

если коричневый с красным смешать - запекся.
это как корка. корка совсем как дверь.
дернишь, и вот - смысл уже растекся,
чем заживить, что примотать теперь?

сплюну в асфальт, до боли в зубах - зажмурюсь
и загадаю - всё это разобрать.
тихо, по капле, в звездную пыль и тюрю
я исчезаю, чтобы её мешать.

на небосклоне полдень, а впрочем - где-то
новая ночь, и новые искры звезд.
плотный закрас - практически не заметно
что уже всё сбылось. уже всё сбылось.

Кто хранит твое неудачное фото... Ночью.
О тебе - искра - делает жизнь сильнее.
Я тебя не люблю - не вправе, без полномочий.
Да и ты не любишь скорее всего. Длиннее

темнота, с каждой датой - зима уже у порога.
Этот белый цвет - служит противовесом.
Но пока - огонь. Спишь в колыбели Бога.
И помятые простыни сглаживать бесполезно.

В темноте, которая - просто изнанка - мнется,
по краям пылает и развевает пламя
моё фото - как обо мне живется.
Темнота - опять. Пепел в красивой раме.

Но пока горит - расцвечивая предметы
или просто лик - того, кто вцепился в угол.
Осень есть когда в ней человека нету.
Но отсутствие - это не значит терять друг друга.

энивей.
осень: кирпично-красные клёны, гольфы и подсветка у электро-плиты, возле которой я и четыре мухи проводим дождливые московские денечки.
вспыхнули рыжим и корни волос, всё в общем и целом превращается в бешеное пожарище. внутри - медленный переход на режим Уилла Грэма. всё больше кажется, что есть масса вещей, без которых ты бы смог обойтись делая своё маленькое дело.

мы ходили к врачу. просторный бледно-желтый холл, как желток в яйце (наблюдается убывание цвета) сразу располагает к спокойствию. мне хорошо в таких местах. я сразу вспоминаю о том окне в государственной психиатрической клинике - оно было овито зеленым плющом и еще какими-то растениями. очень здорово, да. мне свободно. я словно выдыхаю, потому что они подкупают обещанием уберечь тебя от проблем, с которыми мир так или иначе заставляет тебя столкнуться: незапланированной социальностью, взрослыми решениями, мыслями о будущем.

я веду дневник чтобы снова лучше себя понимать. и его открытость - интимное соприкосновение внутреннего мира и металла скважины, в которую за ним можно чуть-чуть подсмотреть.

иногда мне становится ужасно, ужасно грустно. мне всё время задают какие-нибудь вопросы про выбор: хлопьев на завтрак, досуга, количества сахара в чай. а я терпеть не могу думать об этом. в смысле, в этом ебанном магазине как минимум ТРИДЦАТЬ видов этих чертовых хлопьев, откуда мне вообще знать, какие мне хочется есть?
и такие мелкие вопросы вводят меня в абсолютный диссонанс. тррр-тррр-тррр - вот так вибрируют мои мозги, когда я пытаюсь математически прикинуть пропорции сахара на кружку незнакомого мне объема, чтобы получить смесь приблизительно близкую к тому вкусу, который я люблю.

быт мешает мне думать о важном. но о важном последнее время получается тоже не слишком часто. я редко остаюсь один, я редко слушаю музыку, и из-за перепада гормон мое настроение меняется так часто, что я либо ужасно грущу, либо веселюсь, как маленький.

по вечерам всё пропадает в нибытие: и то, к кому я был привязан - тихий призрак на фоне рябящих капель.
сегодня мне снилось как дерево из роз становится серым, а человек из воды разбивается об асфальт.
но. я по прежнему представляю себе по вечерам те спелые летние денечки - всплеск чувств, на которые я натянул узду.
я не жертва в этой истории. я просто слишком хорошо знаю чем все они кончаются.

Не знаю почему очевидные вещи всегда посещают мою голову с таким тотальным опозданием.
Но сейчас, вот прямо сейчас, я хочу сказать себе: Эй, ты что, совсем опух? В смысле, это не первый раз, когда тебе кто-то понравился, и (что особенно важно) НЕ ПОСЛЕДНИЙ.
А если бы вдруг эта симпатия отдавала судьбоносным соединением, то, разве, не пришел бы этот человек украсть тебя у всего мира, просто потому что ты ему нужен?
То на то и получается.
Ты дураг, и все у тебя не слава Богу. А между тем, на самом деле, о чем ты переживаешь? О ерунде.

Втопи газ, скользи на крутых поворотах.. И, знаешь что? Прими наконец то, что твоя эмоциональная исключительность делает тебя только лучше.

Я посвящаю эту историю созвездию белого Волка.


Если бы я был домом, у меня было бы несколько комнат. Обычные, хорошо обжитые, с вкраплением интересов для каждого конкретного человека. Думаю, их было бы трое. Очень разные, не похожие друг на друга люди, тем не менее успешно сосуществующие вместе. Эта тройка - словно три основные ноты духов, словно трезвучие для мелодии, или гармоничная икебана.
Трое людей живут в этом доме, иногда собираются на кухне, и там ведут тревожные разговоры.
Им мерещится, будто в квартире есть призрак. Хотя никакие внешние факторы этого не выдают. Предметы не движутся, половицы не скрипят, да и гулкого воя не слышно. А всё равно жутко.
Честно говоря, эти три человека правы. Потому что в доме есть четвертая комната, но войти в нее можно только сквозь стену. И там живет нелюдимый и странный тип, обладающий особыми способностями домашней мимикрии.

Присутствие его в квартире делает всё каким-то странным. Более того - апеллируя сферой неосязаемого, он может навести жуткий шорох в душе, не тронув ни одного волоса, ни одной пылинки в привычно устроенном беспорядке.
Другие дома и другие квартиры по своей планировке могут иметь сколько угодно комнат, но невидимые комнаты в стенах встречаются крайне редко. Так что этот парнишка - действительно кое-что исключительное.
У него, конечно, тоже есть свои интересы, привычки и характер.
Я рассказал это, как пример того, как чье-то молчание заполняет пробелы между словами в этих межличностных диалогах. Они чувствуют, они догадываются.. Но они никогда не рассказывают об этом гостям.
Гости привыкли к тому, что странным может быть только видимое - а значит, любой из трех, но не четвертый.
На самом деле видимое просто обнаруживает существование тайны.
Мне говорят, что я странный дом - странные три человека. Даже не представляя, насколько это поверхностно.

Когда четвертый человек идет погулять, его никто не видит, что дает ему особое право быть тем, чем ему угодно. Я бы сказал, что он - воплощение идеи, как таковой. Его способность к свободе - очень любопытная сила.

У четвертого человека нет друзей. Его замечают только дети, наркоманы, и психически нестабильные люди. От части по-этому ему бывает так тяжело.
Время от времени, как дым вычерчивает луч света - любовь обозначает его черты. О нем известно не так уж много: лицо преисполненное спокойствия, гладкое и ясное, словно высеченное из камня, короткие волосы, и не особо высокий рост.

Почему любовь? Потому что любовь цепляется за чудесные вещи. Особенно в самом начале - она наполовину иллюзия, она метафорична. Так что человек, созданный для кошмара, одинаково создан и для любви.

Не так давно мне встретился один парень. Казалось, будто он замечает четвертого человека четче всех остальных. Это было необычно. Тот парень часто курил на балконе, на завершении лета, в мелких брызгах дождя. И вот - дым вычерчивал контур, а вода, преломляя свет, показывала цвета. Так он и рассматривал четвертого человека, оставляя ему и осязаемость, и эфемерность.

И четвертому человеку было здорово рядом с этим парнем. Но жизнь идет там, где она видна. Собственно, четвертый человек никуда и не уходил. И используя свои детальные воспоминания, он отрастил в четвертой комнате идентичный прямоугольный балкон.

Так что иногда, в особо мерзкий Петербургский туман, люди видят на голой стене сталинского здания - одинокий полуразрушенный эркер. Но эта бархатная тоскливая иллюзия списывается ими на особенности городской архитектуры, которой естественны неподходящие вещи в неподходящих местах.

Не берусь судить, но думаю призраки в мире связаны как-то иначе.
Когда гости приходят в дом к троим совершенно разным людям, они невольно отмечают, что те выглядят странно: словно скучают чем-то несуществующим по чему-то незримому.

У них спрашивают: - Как дела?
И с улыбкой, в которой сквозит Джоконда, они кивают, и говорят: - Хорошо, очень даже хорошо, вполне нормально.

Это что-то типа проверки. Ты говоришь себе "да", но в то же время говоришь себе "нет".
Я доверяю себе, и я не доверяю себе в такие моменты. Я холерик, я злюсь, и этим всё сказано. Я могу сделать всё, абсолютно всё что угодно, если я разозлилась. Я могу даже жрать цемент.

Тем временем шестой этаж атакован божьими коровками, и это невольно заставляет задуматься о близости неба, близости Бога, и близости, между прочим, вообще.

Но к чему эти монологи?
Просто нужно раскачаться, куда-то себя растратить. Планов так много, а ты всё смешиваешь, превращаешь в блистящую тюрю.
Тот случай, когда опрокинув себя в темно-синие, выкопченные фонарямы дворы, идешь, и думаешь, с каким удовольствием отходил бы ударами руки, которые хочешь держать, держать, ощущать их знакомый холод..

Зубами я сжимаю в себе всё, что слабо перед этой иллюзией. Кончик языка, каждый рецептор, что помнит твою слюну. Гладкие колючие пузырьки.

Но лучше пусть потряхивает от того, как много внутри. Лучше это, чем бесконечная тонкая худощавая статика на весь разворот постели. Ведь такие эмоции - лекарство от самого себя.

Скоро снизится пыл, сменится тыл, солнце зальет и шею, и плечи. Мне станет лучше, я знаю это.
Я не свихнусь, всё в порядке, я молодец. Я молодец.

а хотя да похуй

ну блядь.

Наверное, тебе стало легче, потому что мне тоже.

все слова словно не те. не знаю что делать. почитать, может быть, что-то хорошее?

придет особенный день, когда будут закрыты все гештальты, и мы наконец сможем позволить себе роскошь любить, чувствуя боль.

а может это будет другая жизнь, другой маленький город. смешно думать о новой встрече в красноречивости Вселенских масштабов.
но если время длинное, если время действительно очень долгое - динозавры, может, сдохнут еще два миллиона раз, прежде чем комбинация повторится. твой пепел снова станет тобой, а мой станет мной.

хотя есть и другой вариант, конечно. скажем, идешь ты по маленькой ярмарке, ничего не подозреваешь, и вдруг - какая-то милая глиняная игрушка словно током тебя ударила, так она хороша с этими кирпичными боками и голубой глазурью.
ты принесешь ее в свой дом, поставишь на полку, и будешь жить дальше.

снова придется ждать.

я хотел бы любить тебя. столько, сколько позволил бы век, сколько снесла бы молодость. а всё же: пожелавший надеть корону, должен вынести её тяжесть.

нам ещё слишком многое предстоит.
но из силы всего живого и гибкого, что остается внутри, в душе, в перемешку с углем и гарью, я, исступленно моргнув, вышепчу из этой каши:
мы ещё встретимся.

да, вот так! и пусть ты не думаешь, будто после огня наступает конец. нет, нет. клянусь глоткой факира - послевкусие, которое нас тяготит - главный нюанс каждого слова, цифры надежного плана. и это, конечно, перевернет всё.
такое не залакать десятью рюмками водки, не заесть бутербродами, не вытравить, не забыть. оно - самое мощное и жестокое, что вообще может скрываться в людях. и нам повезло иметь с этим дело. повезло подчинится этому.

а потом - подчинить.

охх, любовь... золотые мечты! приятное наваждение.
знай же, что пока я буду крепко помнить твои глаза - вычитывай чувства к себе в каждом произнесенном, в каждом написанном мною слове. ибо для меня любовь неделима, и она всегда в том, что я создаю.

я не могу разобраться в том, какое притяжение существует

скажи мне то, что всё внутри горит.
скажи, что именно горит, и перечисли
буквально поименно - к каждой искре,
которые хранят глаза мои.

твои чудачества, твои, твои причуды!
неловкость позы на диване в темноте.
встречая после, сохранив мгновенья те,
и иногда их воскрешая ниоткуда

я улыбаюсь. ты с собой унес -
себя. и это больше остального.
скажи мне то - искомканное слово,
молчанье о котором - повод слез.

воды, воды, воды. что не затушит
за окнами осенний сноп - пейзаж.
и твой отдельный, обособленный этаж,
и поцелуй, который всё разрушит.