Михаил Шелков Русское язычество

 

В небе солнышком лучиком 

Греет судьбы заблудшие 

И таинственным ключиком 

Открывает к радушию 

Двери ордам неверящих. 

Пусть упьются истоками!

Правда есть те, кто меряще 

Держит путь с лжепророками.

А учения праведных, 

Знай, толкует неграмотно, 

Лишь бы быть в обожаемых, 

И пеняет злопамятно, 

И гнушается истиной 

(Как иной, так общею), 

Словно где-то прописано 

Слать мучения ропщущим. 

Так за тысячелетие 

Изуверы с величеством

То огнями, то клетями 

Воевали с язычеством. 

Не за слово Создателя, 

Не за муки Спасителя, 

А за лесть и объятия 

Своего попечителя. 

А о том, что религии 

Мира сходятся с ведами, 

За слепыми веригами 

В очерненьи не ведали.

 

И над нашими землями 

Всё кружилися мудрости,

Оставаясь невнемлемы 

Из-за правящей дурости. 

Нам написано временем 

Единенье с природою, 

Но упавшего семени 

Не искали за всходами. 

Хоть всё просто до крайности 

И разгадки сплошь около, 

Колеи да случайности 

Знали суть одинокою, 

Завершали забвением, 

Начиная за здравие. 

И для тьмы единения 

Родилось православие.

 

Пусть взвывают орудия 

С безразмерным количеством, 

Но оно полной грудию 

Дышит русским язычеством. 

Гой еси, сила древняя, 

Без возврата забытая!

Прорасти через тернии,

Стань доступно открытою!

 

Но оставь меру тайности,

Столь потребную бытности, 

Ибо люди цвет радости 

Забывают средь сытости,

 

Остывают, движения 

Презирая до дикости, 

И вкушают решения 

От царящей безликости.

Это нужно и выгодно 

Разговевшимся пастырям,

Те с улыбкой ехидною 

Клеят рты черным пластырем 

Вольномыслию грации, 

Тешась грозным свершением,

Будто вечный цвет нации –

Это их достижение. 

Близок час равноправия, 

Как и суд с воздаянием, 

Где черты православия 

Вспыхнут солнцестоянием. 

Патриархи и братия 

Поперхнутся владычеством 

В час, когда их проклятия 

Лягут в горле язычеством. 

 

Почему  Библия – это священное писание? Потому что в ней записаны слова Бога. 

Почему эти слова принадлежат Богу? Потому, что они записаны в Библии. (и т.д.)

 

А. Андреев СТАРИКИ

А. Андреев ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЭТНОПСИХОЛОГИИ

ЭТНОГРАФИЯ ДУХОВНОЕ ПЕНИЕ СТАРОЙ РУСИ СТАРИКИ

Если бы я был профессиональным фольклористом или этнографом, я бы мог начать этот рассказ так: в течение семи полевых сезонов 1985—1991 гг. мною изучалась в двух районах бывшей Владимирской губернии специфическая традиция народного пения. К сожалению, я не являюсь ни фольклористом, ни этнографом, и если называть вещи своими именами, попросту говоря, ездил по окрестностям деревни, откуда я родом (это на границе теперешних Владимирской и Ивановской областей), и записывал все, что мне казалось интересным. Я хоть и историк по образованию, но ни о каком профессиональном сборе материала не было и речи. Кроме того, я был нацелен на поиск совсем других вещей и только в восемьдесят девятом году, наконец, обратил внимание на пение. Основная сложность при этнографическом сборе в том, что ты не знаешь, что спрашивать - так оно все ново, а старики не знают, что говорить — настолько это для них привычно и само собой разумеется. В силу этого, любой материал народной культуры, для того, чтобы им овладеть, требует неоднократного к нему возвращения с непременным погружением в его практику. Я же мог вести только записи, но не петь — "немотствовал" в то время. Ну а потом произошло то, что знакомо каждому собирателю — пришло время упущенных возможностей. В начале девяносто второго года в живых осталась лишь одна бабушка в Савинском районе Ивановской области, да и та категорически отказалась исполнять песни, готовясь к уходу. Грех. Правда, где-то на Савинском радио должны остаться ее ранние записи. Теперь эта песенная традиция вряд ли когда-то будет полноценно восстановлена. Но я все-таки хочу искупить вину, которую ощущаю, и, по крайней мере, хотя бы рассказать о ней и несших ее людях.

Сами они говорили про себя: "Мы — офени". Офени, коробейники, были мелкими торговцами вразнос, ходившими со своими коробушками по всей Руси и торговавшими всей бытовой мелочевкой, необходимой крестьянину, а порой и горожанину. Работа во все времена весьма опасная, требовавшая способности защитить себя. Это предполагает и владение боевыми искусствами, что я и обнаружил, а также "науку невидимки", умение быть незаметным и "нечитаемым" для внешнего мира. Тут офени преуспели, о чем говорит хотя бы наличие тайных "офенских" языков, теперешней "блатной фени", о которой мы уже говорили.

Офени были очень закрытой социальной группой, и исследователи о них знают мало. Неизвестно даже происхождение имени офени — некоторые исследователи выводят его чуть ли не от Афинских греков, якобы когда-то испоселенных на Владимирском Верхневолжье — "афинеи". Во второй половине девятнадцатого века крестьяне Верхневолжья все чаще начинают заниматься отхожими промыслами и торговлей. Истинные офени, до этого мало интересовавшие исследователей (в XIX веке насчитывается всего около двух десятков публикаций, в XX — вряд ли больше), теперь к тому же еще и теряются в общей массе бродячего крестьянства. На конец девятнадцатого века в материалах Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева зафиксировано такое сообщение: "Все крестьяне (имеется в виду один из уездов Владимирской губернии — А.А.) — офени, остаются дома неспособные к торговле да пожилые. Торговля идет исключительно иконами, при этом торгуют и с южными губерниями (в Малороссии, Крыму, на Кавказе) через посредничество доверенных лиц, и с Сибирью" [6]. Исконные же офени как бы растворяются в этой массе торгового крестьянства, возможно, не в силах устоять в конкурентной борьбе, а может быть, в какой-то своей части и радуясь возможности окончательно исчезнуть из-под возможного наблюдения. Во всяком случае, та группа наследников офенской традиции, с которой довелось столкнуться мне, прямо дала понять, что они предпочитают жить скрытно.

По словам моих информаторов, в конце семнадцатого века в Шую пришла и осела одна из последних артелей настоящих скоморохов. Именно настоящих, потому что к семнадцатому веку древнее скоморошество на Руси выродилось в фиглярство и шпильманство. Надо заметить, что семнадцатый век был временем яростных гонений на традиционную русскую культуру. По всей Руси Великой, Малой и Белой по высочайшему повелению Алексея Михайловича, прозванного современниками Тишайшим, на берега Москвы-реки и других рек возами свозили и сжигали домры, свирели и гусли. Скоморохов же пороли, забивали в железа и отправляли на "севера". Ко времени правления Петра Первого институт скоморошества исчезает как явление культуры, а носители традиции буквально растворяются в других социальных слоях. Растворяются, но не исчезают совсем. Большей частью скомороший приклад передается далее как посвящение Дружек, по сути, жрецов, окручивающих, повивающих, а также защищающих

Александр Никонов Опиум для народа Не обманешь - не продашь, или Библейская мораль

 

Александр Никонов Опиум для народа Религия как глобальный бизнес-проект§ 7. Не обманешь - не продашь, или Библейская мораль

 

У Исаака было два сына от двух разных жен. А всего жен V пего было три. Многоженство Библией не осуждается, как видите, а подается как норма жизни. И те из современных христиан, которые отчего-то выступают против многоженства, называя его грехом, идут против Священного Писания...

Древнееврейские патриархи вели жизнь, которая не слиш¬ком отличалась от жизни вожака в стае приматов, — их окру¬жали многочисленные самки для совокупления, туча от¬прысков и подчиненных субдоминантных особей; а у каж¬дой кочевой стаи был свой ареал обитания, позволяющий прокормиться. Так жил и праведник Исаак.

А когда состарился, позвал к себе старшего сына Исава и заявил: я помру скоро, возьми лук, сходи на охоту и принеси мне дичи, хочется вкусненького поесть. А за это я тебя благо¬словлю и оставлю все наследство.

Жена Исаака — Ревекка - это дело подслушала. Исав был не ее сыном, потому Ревекка решила расстроить пла¬ны мужа в пользу своего отпрыска. Это вполне естественно: и полигамной семье самки отчаянно конкурируют за самца и за лучшее будущее для своего потомства, а не для потом¬ства конкурирующих самок.

В голове Ревекки созрел адский план. Она велела своему сыну, которого звали Иаков, забить двух козлят, из которых Ревекка приготовит мяско для старичка. А принесет стари¬ку в палатку это блюдо ее сын Иаков. И получит отцовское благословение. Старик-то уже слепой и подмены не заметит!

План был вроде бы и хорош, но Иаков тут же обратил внимание матери на его главный недостаток: у Исава были волосатые руки, а у него, Иакова, - лысые. А вдруг слепой старпёр по голосу опознает подмену и решит пощупать сына на предмет оволосения? Прокол будет, мама!.. Ничего, мах¬нула рукой Ревекка, и обернула руки сына козлиными шку¬рами. Оволосила, так сказать.

План сработал на славу. Старика обвели вокруг пальца. Хотя у того с самого начала закрались смутные сомнения в подлоге. Во-первых, ему показалось подозрительным, что сынок так быстро пришел с охоты. Во-вторых, он узнал голос Иакова и решил его ощупать для верности.

По первому пункту Иаков отбоярился довольно быстро, сказав, что на ловца, мол, и зверь бежит. А по второму — смело протянул папе завернутые в козлиную шкуру руки. Папа по¬щупал — волосато! Своим тактильным ощущениям старик по¬верил больше, чем слуховым и потому, покушав мяска, благо¬словил Иакова вместо своего любимого первенца Исава.

Что же было дальше? А дальше с дичью к папе пришел простой парень Исав, и обман раскрылся. Как вы думаете, что сделал кинутый старичок? Аннулировал свое ошибоч¬ное благословение и переписал все имущество с обманщи¬ка на того, кого хотел благословить на самом деле? Отнюдь! Библейские герои, как и все герои сказок, совершенно не склонны к рациональности, а склонны, напротив, к со¬вершению немотивированных поступков. Поэтому дедушка заявил буквально следующее: раз я в результате обмана благо¬словил не того, кого надо было, пусть обманщик и будет благо¬словлен! Мол, что сделано — то сделано. Оставил по ошибке все наследство обманщику Иакову, значит, так тому и быть.

Обидно!.. Поэтому обманутый волосатый Исав решил за такую подлянку без лишних слов мочкануть братца. Но тот утёк от рассерженного брата в Месопотамию... Однако не зря говорят, что на всякую хитрую задницу найдется хрен с вин¬том. В Месопотамии нашего пронырливого Иакова изрядно нагрели. Развели буквально как младенца... Впрочем, до Ме¬сопотамии еще нужно добраться. А по пути случилась с бег¬лецом Иаковом одна весьма примечательная история, пре¬красно характеризующая первобытный менталитет.

Иаков остановился на ночевку, и приснился ему сон: длинная лестница до самого неба, а на ней — весьма оживленное движение. Ангелы снуют туда-сюда. Потом на лест¬нице появляется Яхве собственной персоной и вместо того, чтобы наказать Иакова за то, что он обманул престарелого слепого отца и старшего брата, начинает... вербовать Иакова и свою веру.

Если ты за меня «проголосуешь», обещает Яхве, я дам тебе землю «и будет потомство твое, как песок земной; и рас¬пространишься к морю и к востоку, и к северу и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные». Это стандартный набор обещаний библейского бога. На то, от чего пришел бы в ужас современный городской человек — многодетность, - первобытные дикари легко клевали.

Проснувшись, Иаков первым делом воздвиг на этом ме¬сте памятный камень, на

   Миролюбов Ю.П. Сакральное Руси т. 1 БЕССМЕРТНИКИ

 

В Анновке принято было сеять на могилках бессмертники, особые шероховатые, сухие на ощупь цветы, желтоватые, красноватые и, кажется, голубоватые, которые можно было сорвать и поставить в стакан с водой, и они могли стоять так месяцами; если же их ставили в вазу без воды, они тоже стояли месяцами. Жизнь в них, видимо, была, но как бы и не была. Так как я в это время был еще мальчиком, то интересовался, почему именно их предпочитают крестьяне сеять на кладбище. «Старые люди» мне отвечали, что «отож бессмертники — цветы мертвых Родичей, потому что они и при жизни как мертвые».

    Старая Трембочка, баба на селе, как бы знахарка, объясняла иначе: «Та теж цветы цветут в Яме! Они из Ямы, и все, кого Яма забирает, через те цветы с нами сообщатъся могут. Эти цветы меж нами и ими, как черта (граница), и мы до них дотрагиваемся здесь, а они — там. Смерть их не берет. Сорваны они ли нет, но жизнь для них, как и смерть - одно и то же. Цветы эти «без смерти»». Другая баба, жившая у моста через речку Желтые Воды, говорила: «Оттож, коли Бог Свет делал, так взял и стал творожить землю, а Смерть не хотела. Тогда Бог сел на Коня и стал Смерть на бой звать, а она вооружилась всякими ножами, когтями железными, дубинками, ружьем и пошла против Бога. Бой длился целую Вечность. То Бог поборяет, а то она, триклятая, и пока Бог бился против Смерти, Он творил урывками, то - то, то - другое. Бог сделает, а Смерть разрушит! Наконец, Бог подстерег Смерть, когда та зазевалась, и убил её. Но, падая, Смерть хваталась за кусты, травы, ветки, а за что схватится, то и посохнет. Схватилась она и за бессмертники да и начала рвать их с корнями. Бог сказал им расти крепче, чтобы она их вырвать не могла, а цветы выросли вокруг лежащей Смерти только настолько, что закрыли ее наполовину, и Бог не мог ударить Смерть так, чтобы она перестала двигаться! Тогда Он сказал: «Ну, так будьте же без жизни и без смерти!» И цветы остались такими навсегда. А сажают их на могилки, чтобы объявить усопшим, что «Смерти нет! Она убита Богом!» Но так как Смерть еще не перестала двигаться и еще людей умерщвляет, то цветы напоминают усопшим о жизни, а живым о Смерти» Действительно, пришлось наблюдать позже - крестьяне держать бессмертники в доме не любили. Это были могильные цветы. К ним было отношение почти религиозное. Сорвав несколько таких цветов, я пришел домой с кладбища, куда собирались весной дети для игры, и хотел цветы ставить в воду, но прислуга, заметив их, отобрала и бросила в огонь.

Делая это, она сказала, что «кидает их в Яму». Из предыдущего объяснения Трембочки видно, что яма в ее словах не то могила, не то некий персонаж. Принимая во внимание все предыдущие данные, можно почти с уверенностью сказать, что Яма - ведический персонаж и что в Анновке в легендах сохранилось даже его имя.

 

[показать]

Понять природу не легко –

Тут нужен Божий глаз!

Мы смотрим за земной Огонь,

А Он глядит на нас.

 

Николай Емелин - 25 июля

 

Я не сплю, читаю Шукшина...

Ночь длина, а мне не спится...

Далеко родная сторона – a,

Родниковая водица...

 

Там калина красная в снегу,

И дарует волю Разин.

Я в который раз к нему бегу,

А его ведут на казнь...

 

Припев:

 

Я доберусь до родника и приподнимется рука...

На небеса перекрещусь и помолюсь за нашу Русь... 

Я доберусь до родника, и приподнимется рука...

На небеса перекрещусь и за Россию помолюсь...

 

Куплет:

 

Не в тюрьме, так на войне

Вечно удаль наша бьётся.

Аль мамане, аль жене

Боль печали достаётся.

 

Не в тюрьме, так на войне

Пот холодный на ресницы...

А в родимой стороне

Посмотри, какие лица!

 

Припев:

 

Я доберусь до родника, и приподнимется рука...

На небеса перекрещусь и помолюсь за нашу Русь...

Я доберусь до родника, и приподнимется рука...

На небеса перекрещусь и за Россию помолюсь...

 

Больно, Василий Макарович...

Я вам хочу рассказать,

Как из родимой сторонушки

Сделали “кузькину мать”...

Брошены печки и лавочки,

Близится дело к зиме...

А наши Егоры Прокудины -

Кто на войне, кто в тюрьме...

Василий Шукшин Даешь сердце!

 

     Дня за три до  Нового года,  глухой  морозной ночью, в селе Николаевке,

качнув  стылую  тишину,  гулко  ахнули  два  выстрела.  Раз  за  разом... Из

крупнокалиберного ружья. И кто-то крикнул:

     -- Даешь сердце!

     Эхо выстрелов долго гуляло над селом. Залаяли собаки.

     Утром выяснилось: стрелял ветфельдшер Александр Иванович Козулин.

     Ветфельдшер  Козулин жил  в этом селе всего  полгода. Но  даже когда он

только появился,  он  не вызвал у николаевцев  никакого к  себе интереса. На

редкость  незаметный  человек.  Лет  пятидесяти,  полный,  рыхлый...  Ходил,

однако, скоро. И смотрел вниз.  Торопливо здоровался и тотчас опускал глаза.

Разговаривал  мало, тихо,  неразборчиво  и все как будто  чего-то  стыдился.

Точно знал про  людей  какую-то тайну и боялся, что выдаст  себя, если будет

смотреть им в  глаза.  Не из  страха за себя, а  из стыда и деликатности. Он

даже  бабам не понравился,  хоть они уважают мужиков трезвых и тихих. Еще не

нравилось,  что  он --  одинок.  Почему одинок, никто не знал, но только это

нехорошо -- в пятьдесят лет ни семьи, никого.

     И вот  этот-то человек выскочил за  полночь из дома и дважды саданул из

ружья в небо. И закричал про сердце.

     Недоумевали.

     В  полдень  на  ветучасток  к  Козулину  приехал  грузный,  с  красным,

обветренным лицом участковый милиционер.

     -- Здравствуй, товарищ Козулин!

     Козулин удивленно посмотрел на милиционера.

     -- Здравствуйте.

     -- Надо будет... это... проехать в сельсовет. Протокол составить.

     Козулин виновато поискал что-то глазами на полу.

     -- Какой протокол? Для чего?

     -- Что?

     -- Протокол-то зачем? Я не понял.

     -- Стреляли вчера? Вернее, ночью.

     -- Стрелял.

     --  Вот   надо   протокол   составить.   Предсельсовета   хочет  это...

побеседовать с вами. Чего стрельбу-то открыли? Испугались, что ль, кого?

     -- Да нет... Победа большая в науке, я отсалютовал.

     Участковый с искренним интересом, весело смотрел на фельдшера.

     -- Какая победа?

     -- В науке.

     -- Ну?

     -- Я отсалютовал. А что тут такого? Я -- от радости.

     -- Салют в Москве производят, -- назидательно  пояснил участковый. -- А

здесь -- это нарушение общественного по-рядка. Мы боремся с этим.

     Козулин  снял халат, надел пальто, шапку и видом своим  показал, что он

готов ехать объясняться.

     У ворот ветучастка стоял мотоцикл с коляской.

     Предсельсовета ждал их.

     -- Это, оказывается,  ночью-то,  салют был, --  заговорил  участковый и

опять весело посмотрел на Козулина. -- Мне вот товарищ Козюлин объяснил...

     -- Козулин, -- поправил фельдшер,

     -- А?

     -- Правильно -- Козулин.

     -- А какая раз... А-а! -- понял  участковый и засмеялся. И тяжело сел в

большое кожаное кресло. И вынул из план-шета бланк  протокола. -- Извиняюсь,

я без умысла.

     Председатель  скрипнул   хромовыми   сапогами,  поправил  рукой  ремень

гимнастерки  (из другого  рукава  свисала  акку-ратная  лакированная  ладонь

протеза), пригласил фельдшера:

     -- Садись, товарищ Козулин.

     Козулин тоже сел в глубокое